Телят забили первыми, чтобы они не видели зверское убийство своих матерей. В знак протеста Оббе повесил самого маленького теленка вверх ногами на ветке дерева. У теленка болтается язык. У каждого фермера в деревне висит по мертвой корове или свинье на подъездной дорожке. Некоторые еще срубили по дереву и положили стволы поперек дороги, чтобы служба ликвидации не смогла проехать. После этого человек в белом костюме, который раскладывал ловушки с ядом для крыс по двору, собрал мертвые тушки и бережно сложил их в фургон службы ликвидации. Сейчас этой бережности недоставало: он просто швырял гранулы яда в черный контейнер.
– Не убий, – кричит отец. Он стоит у коровы, которая раньше принадлежала дедушке, а сейчас лежит на земле. На решетках лежат оторванные хвосты. Рога. Куски копыт.
– Убийцы! Гитлеры! – кричит Оббе. Я думаю о евреях, которые, как забитый скот, встретили свой конец, о Гитлере, который так боялся болезней, что начал видеть бактерии вместо людей, ведь нечто легко видимое можно искоренить. Во время урока истории учительница сказала, что Гитлер провалился под лед в возрасте четырех лет и его спас священник. Что некоторых людей, провалившихся под лед, лучше не спасать. Я тогда задумалась, почему такого плохого парня, как Гитлер, смогли спасти, а моего брата – нет. Почему коровы должны умереть, если они не сделали ничего плохого.
Я вижу ненависть в глазах Оббе, когда он кидается колотить одного из мужчин в масках. Эфертсен и Янссен, двое фермеров из деревни, оттаскивают его за комбинезон и пытаются успокоить, но он вырывается и выбегает из коровника, мимо матери, которая все еще стоит, как прибитая, в дверном проеме с термосами в руках. Если я возьму один из них, она, наверное, тяжело рухнет на землю, как те недойные коровы, чей черед сейчас подошел. Зловоние смерти проникает в мою гортань, как комок склеенного протеинового порошка. Я пытаюсь протолкнуть его ниже и сморгнуть мертвых коров из уголков глаз, словно попавших в них мушек, пока глаза не начинают чесаться и не потекут слезы. Каждая потеря заключает в себе все предыдущие попытки удержать то, что не хочется терять, но отпустить все же приходится. Начиная с мешочка для шариков, в котором лежали красивейшие шарики и редкие мячики-попрыгунчики, заканчивая моим братом. В потерях мы находим сами себя, мы те, кто мы есть: уязвимые существа, подобные ощипанным скворцам, которые иногда выпадают голыми из гнезд и надеются, что их снова подберут. Я плачу о коровах, я плачу от жалости к трем волхвам, а затем к себе, нелепой, одетой в пальто из страхов. Потом я быстро вытираю слезы. Нужно сказать Ханне, что мы пока не можем отправиться на ту сторону. Мы не можем вот так взять и бросить отца и мать. Что с ними будет теперь, когда их коров больше нет?
Молодой скворец без родителей знает одно: его никогда не подберут, чтобы вернуть в гнездо.
Я прикрываю рот рукой от зловония и шепчу: «
Один из мужчин, самый высокий из группы, встает у двери сарая рядом с матерью, чтобы съесть розовое пирожное, маска болтается у него под подбородком, как миска для рвоты. Он соскребает передними зубами глазурь и только потом съедает пирожное. Вокруг него в стены врезаются мухи, а в головы коров – пули. Когда он выуживает второе пирожное из упаковки и аккуратно освобождает его от глазури, трещины под моей кожей, кажется, расширяются – так, должно быть, чувствует себя гусеница, которая вот-вот станет бабочкой, но всегда есть что-то, что ее останавливает, хотя она и видит сквозные трещины в коконе и проникающий сквозь них свет свободы. Сердце в ребрах начинает биться так сильно, что я на мгновение пугаюсь, что все в деревне его услышат, как я иногда боюсь, что по ночам они услышат, как я лежу на своем медведе и двигаюсь в темноте. Мне бы хотелось закричать и ударить мужчин в живот или связать две маски перед их глазами, чтобы они больше не видели коров, а видели лишь тьму их дел, и что дела эти черные и липнут к ним с каждым их шагом. Я бы протащила их через испачканные стойла, затем подняла бы их за ноги краном и швырнула в контейнер.
