– Давай прокатимся на велосипеде? – шепчу я Ханне, которая рисует за диваном. Ни у одной из нарисованных фигур нет тел, только головы, потому что все, что нас волнует, – это состояние чужого разума. Головы выглядят грустными или сердитыми. Сумка для ночевок зажата под ее правой рукой. С тех пор как она вернулась от подруги, Ханна повсюду носит сумку с собой, как будто хочет таким образом сохранить возможность сбежать. Нам нельзя трогать сумку и даже говорить о ней.
– Куда?
– К озеру.
– Что мы там будем делать?
– Наш План, – просто говорю я.
Она кивает. Пришло время воплотить наши планы в жизнь – мы не можем здесь больше оставаться.
В холле Ханна надевает ветровку, висящую на синем крючке. У Оббе ветровка желтая, у меня – зеленая. Рядом с моей ветровкой красный крючок. Куртка с этого крючка не пропала, но пропало тело, которое должно было носить красную куртку. Только куртки родителей висят на деревянных вешалках-плечиках, погнутых от влаги ливней, текущих с их воротников. Когда-то эти вешалки были единственными надежными плечами в доме, но теперь и они разрушаются.
Вдруг я вспоминаю тот раз, когда отец схватил меня за капюшон. Маттис тогда был мертв всего несколько недель. Я спросила отца, почему нам нельзя говорить о нем и не знает ли отец, есть ли на небесах библиотека, в которой можно брать книги, не получая штрафов за то, что не вернул их вовремя. Ведь у Маттиса с собой денег не было. Мы часто забывали возвращать книги вовремя – особенно Роальда Даля и «Рассказы Злой Ведьмы», которые читали тайком, потому что отец и мать считали эти книги безбожными. Мы не хотели доверять их библиотекарше. Она никогда не бывала к нам добра. Маттис говорил, она боялась детей с жирными пальцами и детей, которые загибали уголки страниц. Только дети, у которых не было настоящего дома – места, куда они всегда могли вернуться, – загибали страницы книг, как ослиные уши, чтобы запоминать, где остановились. Я это потом поняла, когда сама стала таким бездомным ребенком. Хотя мои закладки скорее похожи на уши мышки.
Когда я задала свой вопрос отцу, он схватил меня за капюшон и повесил на красный крючок. Я болтала ногами туда-сюда, но не могла освободиться. Земля ушла из-под ног.
– Кто здесь задает вопросы? – спросил он.
– Ты, – ответила я.
– Неправильно. Бог.
Я старательно это обдумала. Задавал ли мне когда-нибудь вопрос Бог? Мне не удавалось вспомнить. Хоть я и придумала множество ответов на любые вопросы, которые люди могли бы мне задать. Может, из-за этого я и перестала слышать Бога – когда мать слишком громко включала «Музыкальную фруктовую корзину», она тоже переставала слышать, что мы выпрашиваем у нее сладости.
– Виси тут, пока не вернется Маттис.
– А когда он вернется?
– Когда ты сможешь коснуться земли ногами.
Я посмотрела вниз. Из предыдущего опыта я знала, что рост может занять много времени. Молния куртки больно жалила мне горло, дышать было сложно. Отец сделал вид, что ушел, но вернулся назад через несколько секунд. Снова поставил меня на землю, и я никогда больше не спрашивала о брате. Я нарочно накопила большой штраф в библиотеке и иногда под одеялом читаю рассказы вслух в надежде, что Маттис услышит их на небесах, закрытых решеткой, которую я иногда ставлю в сообщениях на своей «Нокии», когда отправляю Белль эсэмэску про важный тест.
Я еду за Ханной по насыпи, ее сумка для ночевок закреплена ремнями на багажнике. На полпути мы проезжаем мимо соседки Лин. Я стараюсь не смотреть на ее сына, который сидит на багажнике, хотя теперь мне известно, что я не педофил. Его светлые кудри немного похожи на ангельские, а я люблю ангелов: и тех, что постарше, и тех, что помладше. Бабушка говорит, нельзя оставлять лису сторожить гусей. У бабушки не бывает ни лис, ни гусей, но я хорошо представляю, что все может пойти не так, если оставить их наедине. Соседка Лин машет нам издалека. Она выглядит обеспокоенной. Сейчас нам следует радостно улыбнуться, чтобы она потом не задавала вопросов: ни нам, ни отцу с матерью.
– Притворись счастливой, – тихо говорю я Ханне.
– Я больше не помню, как это.
– Как на школьной фотографии.
– А, ясно.
Мы с Ханной улыбаемся самой широкой улыбкой, растягивая уголки рта. Минуем соседку Лин без сложных вопросов. На мгновение я оглядываюсь назад, на ее маленького сына. Я внезапно представляю, как он болтается на веревке с чердака – ангелочков надо подвешивать, чтобы они вращались вокруг своей оси и предлагали всем поблизости такую же поддержку. Я моргаю несколько раз, чтобы избавиться от этой ужасной картины, и думаю о словах Преподобного Рэнкема про Псалом 51 в прошлое воскресенье во время службы: «Зло приходит не снаружи, но изнутри. Вот где гнездятся наши недуги. Сборщик податей в храме ударил себя в грудь и вознес молитву. Он ударил себя в грудь, как бы говоря: здесь лежит источник всего зла».
