Я иду на пастбище вслед за отцом. Холод превратил траву под сапогами в лед. С тех пор как коров не стало, он проверяет ловушки каждый день: в правой руке он держит несколько новых ловушек на замену тех, что сработали. Когда я делаю домашнее задание, то часто вижу его из окна своей спальни: он пересекает поле всегда по одному и тому же маршруту. Иногда с ним идут мать и Оббе. Сверху земля кажется полем для игры в «Эй, не злись!» [23], и я чувствую облегчение, когда они оказываются в безопасности в коровнике, как фишки на финише. Нам становится все труднее находиться в одном помещении вместе. Каждая комната на ферме вмещает только одну фишку, а как только их становится больше – начинается ссора. Скоро отец разложит свои ловушки для кротов и по комнатам. Ему больше нечего делать, и он весь день сидит в кресле для курения, как чучело цапли, ничего не говоря, а потом обращает нас в свою добычу. Цапли любят кротов. Если он что-то говорит, то чаще всего это каверзные вопросы из Библии. Кто потерял волосы и всю силу? Кто превратился в соляной столб? Кого поглотил кит? Кто убил своего брата? Сколько книг в Новом Завете? Мы избегаем кресла для курения, как чумы, но иногда его все равно приходится миновать, например, перед ужином, и тогда отец продолжает задавать свои вопросы, пока суп не остынет, а хлебные палочки не размякнут. За неправильный ответ ты отправляешься в свою комнату предаваться раздумьям. Отец не знает, что нам и так о слишком многом приходится раздумывать, и раздумий становится все больше и больше. Наши тела все растут и растут, и раздумья уже не отогнать мятными конфетами, как на церковной скамье во время проповеди.
– Раньше вы получали один гульден за шкурку. Я прибивал их к планке, чтобы высушить, – говорит отец. Он приседает возле одной из веток. Теперь он кормит пойманными кротами цапель за коровником. Сперва цапля окунает крота в воду: сухого ей не проглотить. Потом глотает его, не жуя, как отец – Слово Божье. Оно проскальзывает так же.
– Да, дружок, тут надо держать ухо востро, если она захлопнется – будешь мертвее мертвого, – шепчет отец, толкая ветку поглубже в землю. В этой ловушке ничего нет. Мы идем к следующей: опять ничего. Кроты предпочитают жить поодиночке. И во тьму они уходят одни: мы все в конце пути должны сразиться с тьмой в одиночку. В моей голове все чаще становится темным-темно, а вот у Ханны каждый день все по-разному. Ей время от времени удается себя выкапывать, а вот я больше не знаю, как выбраться из этого проклятого коридора, где на каждом углу я могу помешать отцу и матери, что стоят с руками – растянутыми пружинами, повисшими вдоль тела, словно ржавые ловушки для кротов в сарае, которые когда-то служили своей цели, а теперь бесполезно висят рядом с плоскогубцами и отвертками.
– Слишком холодно для этих животных, – говорит отец. С его носа свисает капля. Он не брился уже несколько дней. На носу красная царапина от ветки.
– Да, слишком холодно, – соглашаюсь я и передергиваю плечами, как ветрозащитный экран. Отец смотрит на ветки вдалеке и потом вдруг говорит:
– Про тебя болтают в деревне. Про твое пальто.
– Что не так с моим пальто?
– Под ним уже растут кротовьи холмики? Дело в этом? – Отец усмехается. Я краснею. У Белль они уже начинают медленно расти. Она показала мне их в раздевалке во время физкультуры: ее соски были розовыми и опухшими, как две зефирки.
– А теперь ты, – сказала она. Я покачала головой:
– У меня они растут в темноте, как кресс-салат. Нельзя их беспокоить, не то опадут и обмякнут.
Она поняла, но скоро ей надоест терпеть. Хотя мы с Оббе на какое-то время заткнули ей рот. Она не рассказала своим родителям, что произошло, – не было гневного телефонного звонка. Только в школе между нашими столами теперь, как Берлинская стена, стоит учебник истории. Она не хочет больше со мной разговаривать и даже не обращает внимания на мою коллекцию молочного печенья.
– У каждой здоровой девочки есть холмики, – говорит отец.
Он встает на ноги передо мной. Его губы потрескались от холода. Я быстро указываю на ветку чуть дальше:
– По-моему, там крот.
Отец на мгновение оборачивается и смотрит туда, куда я указала. Его светлые волосы стали такими же длинными, как мои. Они почти доходят до плеч. В обычные времена мать давно бы отправила нас в парикмахерскую на углу. Но она больше об этом не помнит. Или, может быть, она хочет, чтобы мы заросли, чтобы медленно исчезли, как фасад дома под зарослями плюща. Тогда никто больше не увидит, как мало нас стало.
– Как сама думаешь, разве ты сможешь когда-нибудь выйти замуж перед ликом Господа в таком виде?
Отец ударяет лопатой в землю – один-ноль в его пользу. В классе нет ни одного мальчика, который бы на меня смотрел. Они только показывают на меня пальцем, когда я становлюсь объектом какой-нибудь из их шуток. Вчера Пелле засунул руку в штаны и просунул указательный палец в ширинку.
– Зацени, – сказал он, – у меня стояк.
