На мгновение я прижимаю кулак к груди, так сильно, что все мое тело напрягается, и начинаю качаться на велосипеде, затем шепчу себе под нос: «Прости меня, Господи». Потом возвращаю руки на руль, чтобы подавать хороший пример Ханне. Ей не разрешают ездить на велосипеде без рук. Если она так делает, я призываю ее к порядку, как и каждый раз, когда нас хочет обогнать машина. Я кричу: «Машина!» или «Трактор!». Чтобы она оставалась сосредоточенной, я еду с ней рядом и рассказываю шутку, которую услышала от Оббе:
– Почему Гитлер покончил жизнь самоубийством?
Ханна поднимает брови:
– Без понятия.
– Потому что не смог оплачивать счета за газ.
Ханна улыбается, между зубами у нее щель, как у сеялки. Я сразу же чувствую приток воздуха в своей напряженной груди. Иногда мне кажется, что на меня садится какой-то великан, а когда ночью я задерживаю дыхание, чтобы оказаться поближе к Маттису, он смотрит на меня со стула у стола широко открытыми глазами новорожденного теленка. Он ободряет меня и говорит: «Нужно задерживать подольше, намного дольше». Иногда мне кажется, что большой дружелюбный великан сбежал из книги, потому что я однажды оставила ее открытой на тумбочке, а потом заснула. Но этот великан недружелюбен, он очень злой и, что еще важнее, очень убедительный. У него нет жабр, но он все же умеет надолго задерживать дыхание, иногда на всю ночь.
У моста мы закидываем велосипеды на насыпь. В начале перил стоит деревянный знак с надписью краской: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол, ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить». Это из Евангелия от Петра. В траве лежит пустая упаковка от жвачки. Кто-то, наверное, хотел перебраться на ту сторону со свежим дыханием. Озеро спокойное, как лицемерное лицо, в котором нельзя заметить ложь. Тут и там вдоль кромки воды уже лежит тонкий слой льда. Я бросаю в него камень. Камень остается на льду. Ханна забирается на один из валунов. Ставит рядом свою сумку для ночевки и смотрит на ту сторону, ее рука как козырек закрывает глаза.
– Кажется, они прячутся в пивных.
– Кто? – спрашиваю я.
– Мужчины. Ты знаешь, что они любят?
Я не отвечаю. Если смотреть сзади, моя сестра – не моя сестра, она может сойти за кого угодно. Ее темные волосы становятся длиннее. Думаю, она нарочно их отращивает, чтобы мать каждый день заплетала ей косу, а значит, каждый день касалась ее. Мои волосы всегда в полном порядке.
– Жевательную резинку, которая не теряет вкус.
– Это невозможно, – говорю я.
– Нужно быть сладкой и оставаться сладкой всегда.
– Или просто меньше жевать.
– В любом случае нельзя быть слишком липкой.
– Моя жвачка всегда быстро теряет вкус.
– Просто ты жуешь как корова.
Я думаю о матери. Она делает так много жевательных движений в день, должно быть, ее челюсти находятся в ужасном напряжении, а ужасное напряжение – это одна из причин спрыгнуть с силосной башни или разбить ртутный градусник, которым она измеряет температуру сыра, и проглотить ртуть. Отец нас с детства предупреждал, что ртуть – быстрая смерть, так он говорил. Так я и узнала, что можно умереть медленно или быстро, и у каждого способа есть свои преимущества и недостатки.
Я стою позади Ханны и прижимаюсь головой к ее ветровке. Ее дыхание спокойно.
– Когда мы уедем? – спрашивает она.
Холодный ветер продувает мою куртку насквозь. Я дрожу.
– Завтра после полдника.
Ханна не отвечает.
– Ветеринар говорит, что я готова, – говорю я.
– Да что он об этом знает? Он видит только готовых животных. Тех, что не готовы, забивают.
Голос Ханны внезапно звучит горько. Она ревнует? Я кладу руки ей на бедра. Один толчок – и она упадет в озеро. Тогда я смогу понять, как Маттис оказался под водой, как это вообще могло произойти.
И я это делаю. Толкаю ее с валуна в воду, смотрю, как она уходит в глубину и снова всплывает, барахтаясь, ее глаза широко раскрыты от страха и похожи на две черные рыбацкие лодки. Я кричу ее имя: «Ханна, Ханна, Ханна», но ветер разбивает слова о валуны. Я встаю на колени у кромки воды, чтобы вытащить ее за руку. После такого ничего уже не будет как раньше. Всем своим весом я лежу на мокрой сестре и повторяю: «Не умирай, не умирай». Мы встаем, только когда церковные колокола звонят пять раз. У моей сестры отовсюду капает вода. Я беру ее за руку и крепко сжимаю, как влажное кухонное полотенце. Мы пусты, словно банка из-под печенья с изображением королевы Беатрикс на столе для завтрака, которую мы когда-то выиграли в лотерее почтовых индексов, и никто не сможет нас наполнить. Ханна поднимает сумку для ночевок. Ее тело трепещет так же сильно, как красно-белый ветроуказатель, который висит рядом с мостом. Я почти забыла, как ехать на велосипеде, как добраться до дома. Я больше не знаю, куда нам идти, Земля Обетованная на той стороне вдруг превратилась в потертую открытку.
– Я поскользнулась, – говорит Ханна.
Я качаю головой, упираюсь кулаками в виски, прижимаю костяшки к коже.
– Да, – повторяет она, – и не о чем больше говорить.
