Не раздумывая, я взяла его палец и сжала. Почувствовала кость сквозь тонкую кожу, желтоватую от табака. Весь класс принялся улюлюкать. Я ошеломленно вернулась на свое место у окна, а смех становился все громче, и «Берлинская стена» дрожала у фундамента.
– Я никогда не выйду замуж, я убегу на ту сторону, – говорю я. Мои мысли все еще в классе. Слова выскакивают раньше, чем я осознаю их. Лицо отца бледнеет, как будто я сказала слово «голый», что еще хуже, чем предположение, что мы тут сейчас говорим о моей растущей груди.
– Тот, кто дерзнет перейти мост, никогда больше не вернется, – громко говорит он. С того дня как Маттис не вернулся, он предупреждает нас и описывает город как навозную яму, которая засосет тебя, если ты в нее вступишь, и отравит.
– Извини, отец, – говорю я шепотом, – я это просто так сказала.
– Ты знаешь, как закончил твой брат. Тоже так хочешь?
Он вытаскивает лопату из земли и уходит от меня, позволяя ветру снова встать между нами. Приседает у последней ловушки.
– Завтра ты снимешь пальто. Затем я сожгу его, и мы больше никогда не будем это обсуждать, – кричит он.
И тут я воображаю тело отца между пружин ловушки для кротов и как мы втыкаем веточку рядом с его головой, чтобы знать, где умерла его фишка. Промывая ловушку садовым шлангом в бочке в сарае для кроликов, я качаю головой, чтобы избавиться от ужасной картины. Я не боюсь кротовьих холмиков, но боюсь темноты, в которой они растут. Мы возвращаемся на ферму без добычи. По дороге он время от времени ударяет по холмикам лопатой и потом разравнивает землю.
– Иногда их нужно немного напугать, – говорит отец и затем продолжает: – Хочешь стать такой же плоской, как мать?
Я думаю о грудях матери, обвисших, как две сумки для пожертвований в церкви.
– Это потому, что она не ест, – говорю я.
– Она полна тревог, вот больше ничего и не помещается.
– А почему она тревожится?
Отец не отвечает. Я знаю, это как-то связано с нами. С тем, что мы никогда не можем вести себя нормально, и даже если стараемся стать как можно нормальнее, мы все равно разочаровываем ее. Мы как будто какого-то неправильного сорта, как картошка в этом году. Мать сперва считала ее слишком рассыпчатой, а потом слишком твердой. Я не решаюсь ничего сказать о жабах под моим столом и о том, что они готовы спариться. Я знаю, это произойдет, а потом они снова начнут есть, и все будет хорошо.
– Если снимешь пальто, она снова потолстеет. – Отец искоса смотрит на меня. Он пытается улыбнуться, но уголки его рта словно заморожены. На мгновение я чувствую себя взрослой. Взрослые люди улыбаются друг другу, понимают друг друга, даже если не понимают самих себя. Я трогаю молнию пальто. Когда отец отводит взгляд, другой рукой я выковыриваю из носа соплю и кладу ее в рот.
– Я не могу снять пальто, я заболею.
– Хочешь нас опозорить? Ты нас доконаешь этой своей чушью. Завтра ты его снимешь.
Я замедляюсь, чтобы немного отстать и посмотреть отцу в спину. На нем красная куртка и охотничья сумка. В сумке нет ни зайцев, ни даже кротов. Трава скрипит под его шагами.
– Я не хочу, чтобы вы умирали! – кричу я против ветра. Отец не слышит. Кротовьи ловушки в его руке слегка постукивают друг о друга на ветру.
Головы жаб лежат на поверхности воды, как брюссельская капуста. Я осторожно прижимаю указательным пальцем ту, что пухлее, ко дну бидона из-под молока, который украдкой взяла из кухни. Она всплывает снова. Они слишком слабы, чтобы плавать, но оставаться на поверхности еще в силах.
– Еще один день, и мы уйдем навсегда, – говорю я и вынимаю их из воды, протираю их неровную кожу насухо носком в красную полоску. Внизу я слышу крик матери. Они с отцом ссорятся из-за того, что один из наших старых клиентов нажаловался приходу. Но в этот раз не на слишком бледное или водянистое молоко, а на нас, трех волхвов. Особенно на меня: я слишком бледная, и глаза у меня тоже слегка водянистые. Мать кричала, что это вина отца, что он не обращал на нас внимания, а отец кричал, что это вина матери, потому что это она не обращала на нас внимания. Затем они оба стали угрожать, что уйдут, но так не получится: только один из двух может собрать свои вещи, только одного за раз станут оплакивать, и только один может потом вернуться и делать вид, что ничего не произошло. Поэтому теперь они спорят, кому же из них уйти. Я втайне надеюсь, что это будет отец, потому что он обычно возвращается к послеобеденному кофе. Без кофе у него болит голова. А вот насчет матери я не уверена: нам ее не заманить угощениями или другой едой, ее нужно умолять и показывать ей наши слабости. Кажется, они все больше отдаляются. Когда по воскресеньям они едут друг за другом по насыпи в церковь, мать едет все быстрее, и отцу приходится сокращать разрыв. То же самое и с их ссорами: отец должен их завершать.
– Завтра они снимут с меня пальто, – шепчу я.
Жабы моргают, как будто они испуганы этой новостью.
– Думаю, я как Самсон, только сила у меня не в волосах, а в пальто. Без пальто я стану рабыней смерти. Понимаете?
