Культура короткоживущих преуспела в запрете на убийство. Избирательный запрет — это детище короткоживущих. Сначала страх смерти трансформировался в битву за жизнь. Мораль не мешает. Убивать можно всем. Можно всех. Даже нужно. Любое животное спокойно, без мук совести, грызет другое. Убить скорее! Пока не обожрали, не отобрали, не своровали! Убить, чтобы насытиться, в конце концов! Пошел на охоту и грохнул зайца, принес домой, сварил детям суп — нормально же? Мораль не мучает? Нет, не жалко зайчика. Девочка в платьице, еще не умеет толком говорить, тыкает в сырое мясо на тарелке и лопочет: «Мама, это хъю-хъю?» Мама отвечает: «Нет, доченька, это му-му». «Му-му! Хаха!» — восклицает девочка и хлопает в ладошки и хватает кусок: «Му-му, ням!» Мама говорит ласково: «Подожди, надо сварить» Не жалко девочке ни коровы, ни поросенка. Мясо любит. О смерти не думает. Подрастет, задумается ненадолго: жалко живое лишать жизни, но мясо же вкусное, да и организму физически необходимы животные аминокислоты — мясо надо кушать. Подумает и махнет рукой. Нет запрета на лишение жизни. Культурный запрет начинается, когда появляются свои. Своих нельзя убивать. А то, если вокруг только чужие… и они тоже убить кого-нибудь не прочь, а тут рядом вы одиноко гуляете… Нет. Один слаб, одному не выжить. Поэтому нужны свои. А кто такой — свой? Свой, это с которым договориться можно, который говорит с тобой на одном языке. Который думает примерно как ты. Который одной с тобой культуры. Ну вот! А те, кто другой культуры, кто чужие, какие-то непохожие и странные, тех легко можно убивать. Никто из своих не осудит. Можно. Общая тристанская культура не возражает. «Своих только не трогай!» — строго говорит культура короткоживущих. У короткоживущих запрет на убийство избирательный.
Вот в культуре Тэхума нет деления на своих и чужих. Для Тэхума все свои. Он ни с кем не дерется за жизнь. Он не кушает протоплазму. Когда-то люди оказались сильнее смерти. Они смогли победить старость, когда стали нестами, они смогли победить космос, когда стали бэффами, смогли победить свои личные интересы, объединившись в сверхразум. Тэхум силен, уверен в себе и ценит жизнь больше всего на свете. Не только свою, а вообще — жизнь. В отличие от тристанцев, Тэхум имеет четкую цель. Сейчас ему нужно научиться преодолевать межзвездное пространство.
А тристанцы не имеют вектора целеполагания. Каждый на Тристе живет сегодняшним днем, своей собственной личной жизнью, бодро толкают локтями соседей. Не понимают, зачем живут, не знают, что делать с жизнью, но умирать не хотят. Напридумали в мозгах социальных пирамид. Одни сидят выше, другие ниже. Наизобретали в голове социальных статусов. Кто-то из тристанцев решает судьбы остальных: кому и как жить, когда и как умирать. Насочиняли идей, будто иерархии и структуры необходимы. Одни работают, другие командуют, живут за счет чужого труда. Нафантазировали воздушных замков и обманывают себя, что замки эти нерушимы. А дунет ветерок реальности в эту сказку и развеются воздушные замки. Выйдет планета из зоны обитаемости, как Марс когда-то вышел, и не станет людей на Тристе вместе с их придуманными нерушимыми фундаментальными законами общества. И это общество короткоживущих, разрозненных, не верящих в себя людей покорно дожидается смерти. Культура качелей. Качается цивилизация то в право, то влево. Нет вектора целеполагания, есть страх смерти. Вокруг этого страха и качается культура. То декаданс, то эволюционизм. То рассвет, то закат. Не вырваться, не улететь стрелой, только качаться туда-сюда.
Всего Ильдар насчитал на Тристе, вместе с дикарями, около половины миллиарда человек. Плохо живут на Тристе. Без медицины, почти без промышленности и впроголодь. В сельском хозяйстве плуги деревянные и тягловые животные: быки да лошади. Сеют рожь и пшеницу по трехпольной системе. Кое-где кукуруза, фрукты растут. Скотоводством занимаются. Но леса в округе полны хищников. Дикие звери дерут, бывает, скот крепко. Прямо в загонах дерут.
Феодалы потом крестьян дерут плетьми, раз те не доглядели. Скотина-то феодалу принадлежит. Крестьянин тоже вроде животного. Наказывают, хоть он вроде и не раб. Правильно, не раб, феодализм же лучше. Раба кормить надо, с плеткой над душой стоять, чтоб работал. Рабу не интересно жилы рвать, ему и так похлебки вечером достанется. Положено рабов своих кормить, чтоб не сдохли. Феодализм удобнее. Не надо кормить, не надо стоять над душой. Просто поставил в условия, чтоб для прожития крестьянин жилы рвал, и вперед — собирай с него сливки. И загон не нужен. Куда он денется? Да крестьяне и не хотят никуда, потому что другой жизни просто не знают. Потому что беспомощен он в лесу диком, не умеет, как там выжить. Потому что дети у него. Потому что вокруг все точно так же живут, внушают своим примером такую норму. Но разве это норма, когда ты работаешь, а труд твой отбирают? Но никуда он не денется. Самые прочные стены те, которых не видишь и не чувствуешь — стены культуры. Через культуру свою не перелезешь.
