В сегодняшнюю смену, после вчерашних событий, Даута шел с особым просветленным чувством. Как в последний бой, после которого обязательно наступит мир. Он еще не решил, когда именно уволится, но это уже было делом времени. Огонь внутри звал на подвиг ради бессмертия. Смысл жизни вновь обрел форму.
Весь день пролетел во вдохновенном порыве. Окружающие улыбались в ответ на его добрую улыбку. Фрида Владимировна, отметила, что, наверное, у Вовочки что-то случилось в жизни хорошее, раз он работает с таким энтузиазмом.
Ночью поступил вызов — бабушка без сознания. Приехали, зашли в квартиру. Пахнет старостью и чистой гордой бедностью. В прихожей толкутся вызванные полицейские, ждут медиков. Заплаканная полная женщина, на вопрос: «где бабушка», бессильным крылом махнула в сторону по коридору и продолжила телефонный разговор. Из обрывков телефонного разговора толстухи, Даута уловил, что речь идет о продаже квартиры. Стремительно прошли дальше, сдувая скорбную атмосферу похорон. В углу встрепенулись шептавшиеся люди. Две старушки на диванчике пугливо вздрогнули, отнимая платочки от красных носов. Одна только бабушка на панцирной кровати не отреагировала. Лежит сухонькая, сморщенная, в цветастом халатике. Глаза закрыты. Даута подскочил первый, проверил пульс. Нитевидный. Фрида Владимировна заглянула с фонариком в зрачки и кротко глянула на Дауту. Бабушка умирала. Даута ответил врачу прищуренными глазами и сжал челюсти. Он выхватил тонометр и быстро измерил давление — слабое, — в вену колоть уже не получится. Сзади послышались шаги. Даута обернулся — входили полицейские и заплаканная пампуха.
— Ну как? — спросил полицейский.
— Жива, — ответил Даута, ломая ампулу и набирая в шприц.
Фрида Владимировна не вмешивалась, но взглядом умоляла Дауту: «Не надо. Это старость. Уже не помочь». Он холодно взглянул в ответ: «Надо».
Если в вену уже не уколоть, то гидрохлорид адреналина колют в корень языка. Чтобы сделать такой укол, рот раскрывать не нужно. Шприц втыкается снаружи, в подбородок, в мякотку за нижней челюстью. Это больно. Люди в сознании такой укол переносят плохо. А бабушка без сознания.
Даута решительно просунул предплечье под шею бабушке и приподнял. Голова запрокинулась, открывая подбородок. Сделал укол, отошел и начал скидывать инструменты обратно, в свой ящик. Когда он с шумом захлопнул крышку, бабушка открыла глаза и села в кровати. Все охнули.
— Мама! — крикнула заплаканная пампуха и кинулась к бабушке.
— Что случилось? — слабым скрипучим голосом отозвалась бабушка, вяло отстраняясь от объятий. Она обвела цепким взглядом собравшихся и снова спросила: — Что происходит?
— Мамочка! — ревела пампуха, сидя на полу у кровати и заламывая руки.
— Уймись! — прикрикнула бабушка, крепнущим голосом.
Даута расправил носилки и хмуро глянул на часы. Осталось десять минут. Сейчас бабушкино сердце стучит только на адреналине. Последний рывок дряхлого тела. Потом она умрет окончательно. Нет лекарства от старости.
— Ложитесь, — сказал он бабушке. — Мы Вас забираем.
Полицейские помогли загрузить бабушку в скорую. Врач и фельдшер сели по бокам. Машина тронулась. Спешить было некуда, ехали без мигалок. Даута включил свет в салоне и, грустно насупившись, смотрел на бабушку. Фрида Владимировна, ссутулившись, украдкой вытирала слезу и изредка бросала на Дауту тревожный взгляд, как на сумасшедшего. Бабушка лежала между ними и умиротворенно рассматривала потолок.
— Доктор? — позвала бабушка Фриду Владимировну. — Это всё?
— Нет, еще не всё, — придав голосу твердости, соврала врач скорой помощи.
— А я чую, что всё, — сонно протянула бабушка. — Ну вот и славно. Пожила. Спать хочется.
— Поспите, поспите, — ответила врач и положила ладонь бабушке на лоб.
Бабушка закрыла глаза. Через минуту Фрида Владимировна коснулась бабушкиного горла, прислушалась и сказала:
— Всё. Пульса нет, — она медленно подняла взгляд на Дауту. — Зачем, Вовочка? Ведь это неуважение к смерти. Разве можно?
Даута поерзал на сидении и с брезгливой злостью ответил:
— А хоронить живую — можно? Собственная мать еще дышит, а она уже полицию вызывает, квартиру продает и похороны заказывает — это нормально?! Совсем у людей ничего святого не осталось. Всё можно им. Что за культура?! — он еле удержался, чтобы не плюнуть на пол.
— Но ведь это их жизнь. Не твоя. Нельзя так.
— Не могу на всё это смотреть, — сказал Даута и, помолчав, добавил. — Я уйду, Фрида Владимировна.
— Из-за этого?!
— Нет. Мне в автономке жить предложили. А это — просто совпало. Не сдержался, — он помолчал. — Хотите, я в автономке за Вас спрошу?
— А кто на скорой работать будет? Ты уйдешь, я уйду… Нет, Вовочка.
— Какой в этой работе смысл?! Мы не можем остановить старость. Люди всё равно умирают.
Фрида Владимировна тихо улыбнулась — одними уголками губ.
— Мы убираем боль, даем надежду. Помогать людям — это и есть смысл. Нельзя помогать тому, кого не уважаешь. — Врач посмотрела на бабушку. — Правильно, Вовочка, — уйти, для тебя лучше. А то сопьешься.
