Нельзя забывать полностью

«Здравствуй, дорогой Костик! Добрался я очень благополучно. До Красноярска ехал со своими ребятами, а дальше один. Но и тут мне повезло — попались хорошие попутчики: и за кипятком бегали, и в карты со мной играли. Дома тоже всё в порядке. Ребята вымахали — не узнать. Пока я по госпиталям кочевал, семья моя перебралась на другую квартиру — похожа на вашу. Тоже дом двухэтажный и из окна река видна — только у нас Амур. Теперь у нас две комнаты и даже с балконом. Будешь поблизости — заезжай к нам. Жизнь большая — может ещё встретимся. А пока учись на „четыре“ и „пять“. Привет Анне Захаровне. Адрес мой простой: Хабаровск. Почтамт. До востребования. С приветом, ваш Семён».

О том, что приедет — ни слова. «Неужели обманет», — опечалился я.

Мама к письму отнеслась равнодушно, а Нюра заинтересовалась и попросила дать ей почитать, пообещав:

— Будешь письмо посылать, скажи. Я тоже своё вложу.

На другой день я напомнил ей, а она рассердилась:

— Не буду я писать.

— Почему?

— «Почему» да «почему», — передразнила она меня. — Не обязана я писать. Никому ничего не обязана…

Позже было ещё одно письмо:

«Дорогой Костик!

Письмо твоё получил. Большое спасибо. Дела мои идут неплохо. Устроился заготовителем — езжу по деревням, принимаю шерсть, кожи и так далее. Работа мне глянется не очень, но плотничать теперь надо забывать — здоровья нет. Нога сильно болит, особенно к погоде, но на судьбу жаловаться не приходится — спасибо, что голова на плечах. Увидишь Бахтину Елизавету Андреевну, передай ей мой низкий поклон, хотя она, может, меня уже и не помнит… Пользуйся своими молодыми годами — учись на 4 и 5. Слушай учителей, они плохому не научат.

С приветом, Семён».

Я хотел обрадовать Нюру:

— От дяди Сени опять письмо.

Но она встретила моё сообщение равнодушно:

— А мне-то что?

Сделала вид, что её нисколько не интересует, что он пишет. Только я понял — это одно притворство. Письмо я положил на подоконник. Аккуратно так положил, а потом смотрю, оно сложено пополам и в конверт засунуто наспех, кое-как. Значит, читала она его, когда меня не было.

На это второе письмо я опять сразу ответил. Очень подробно описал все мелочи нашей жизни. А ответа не получил. Может быть, и не о чем писать ему? Нельзя же каждый раз наказывать, чтобы учился на 4 и 5. Я и без него стараюсь.

Ещё до Дня Победы уехали Кирьяковы. Мама пробовала их отговаривать:

— Живите… Ведь дома у нас всё поразрушено…

Лара и слушать не хотела:

— Теперь я ничего не боюсь.

— Небось опять за свою стенографию возьмёшься?

— Там видно будет…

На прощание Зоя подарила мне свою точёную ручку с маленьким компасом на конце. Перед самым отъездом она меня при всех взяла и поцеловала. Я думал, над нами будут смеяться, но никто даже не улыбнулся. (Наверно, надо было тоже поцеловать её, но я сразу не сообразил, а потом было уже поздно.)

Я сказал только:

— Пиши!

Зоя написала мне. Первое время они жили в каком-то подвале. Затем перешли во вновь отстроенный дом.

Вскоре мама поехала в Наро-Фоминск и привезла оттуда землю с братской могилы, где был похоронен Гриша. Фабричные сварили оградку и памятник, и мама положила под него эту землю в ящике из нержавеющей стали. На памятнике товарищи Гриши укрепили надпись: «Григорию Захаровичу Агееву (1924–1942 гг.), отдавшему свою жизнь за свободу нашей Родины (от его друзей из III цеха)».

Вернулся прежний директор школы. Пришла Нюра и сказала мне:

— Тебя Иван Михайлович зовёт.

— Он вернулся?

Вопрос был глупый и Нюра не удостоила его ответом, — она вообще не любила лишних слов.

А между тем ужасно не хотелось идти к Ивану Михайловичу. Прямо ноги не шевелились, но я всё же пошёл. Надо, значит, надо — и никуда не денешься.