Склонившись над раковиной, Карен почувствовала запах мочалки, вонь водосточной трубы и металлическую горечь латунных кранов. Рот заливала слюна, по лбу градом катился пот. Карен обхватила руками раковину. Перед глазами было черным-черно, потому что все мысли занимал судорожно сжимающийся желудок.
Карен взглянула в зеркало. Кожа слегка пожелтела. От слишком долгого сна веки набрякли, а щеки ввалились. На переносице прорезались две морщинки.
Надо показаться доктору: ее ведь предупреждали, что с таким слабым сердцем шутки плохи. Возможно, Артур уже в курсе и считает, что мертвая жена удобнее, чем живая и проблемная.
Рвотные позывы на время стихли. Карен умылась, села на табуретку возле ванны и прижалась щекой к кафельной стене. Еда внушала отвращение, но пустой желудок судорожно сжимался. Карен знала, что передышка будет недолгой. Так оно и оказалось: в горло снова поднялась кислятина.
Едва поезд отъехал от Зальцбурга, Карен представила, как в Мюнхене пересядет на другой, парижский, из Парижа доберется до побережья, а оттуда паромом в Англию. Одиночество, ухмылки Хеде, молчание Артура и напыщенные тирады фюрера останутся в Германии.
Немецкий поезд сверкал хромом, пах свининой и капустой. Свастики кровавыми капельками алели в уголках салфеток, на посуде вагона-ресторана и запонках проводников.
Во французских поездах всюду полированное дерево и истертый синий бархат. Паром через Английский канал коричневый, в каютах оливковая обивка из кретона и раскачиваются десятиваттные лампочки. А дальше дом.
От Англии ее отделяют только мили. Она поселится в Ромни-Марш в уютном доме Элизабет. Там прямо из окна видно, как пасутся овцы, а в небе мелькают скворцы. Один шаг, другой — и она на свободе.
Но если сбежать, она больше никогда не увидит Штефана, поэтому нужно остаться, а доктор Хартог ей поможет. При последней встрече он вложил ей в ладонь визитку.
— Карен, милая, если понадоблюсь, вы знаете, где меня искать, — сказал тогда Рубен Хартог.
Как странно снова оказаться в Мюнхене, да еще одной! С вокзала Карен на такси приехала к дому доктора Хартога. Дом стоял на зеленой улице среди особняков со ставнями на окнах и чугунными воротами. Дверь открыла молодая женщина, белокурая и стройная, как Карен. Вероятно, в другом месте и в другое время они стали бы подругами.
— Могу я видеть доктора? — спросила Карен.
Тошнота почти не чувствовалась, Карен подумала бы, что паникует напрасно, если бы не знала, что позывы приходят внезапно, нужно поторапливаться. Карен протянула визитку, но молодая женщина даже не взглянула.
— Его нет, — покачала головой она, и улыбка померкла.
У Карен аж челюсть свело, точно она ела соль. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы ее вырвало на крыльце доктора Хартога!
— Если не возражаете, я бы хотела его подождать. — Карен стиснула зубы и сосредоточилась на лице женщины.
— Вы его подруга? — спросила хозяйка.
— Нет, вовсе нет, я не знакома с ним лично. — Казалось, сам воздух новой Германии призывает: «Не раскрывай карты! Не говори правду!» — Он друг моего двоюродного брата, который живет в Лондоне, он тоже врач. Видите ли, я англичанка, хотя живу здесь, в Мюнхене. Дело не очень важное: меня просили доставить письмо, точнее, визитку.
Слишком много слов, слишком много ненужных подробностей. Ложь должна быть лаконичной и изящной. Карен подарила хозяйке самую обаятельную из улыбок, имевшихся у нее в арсенале.
— Между нами говоря, я пришла по обязанности и не очень расстроюсь, если ничего не получится.
— Доктор Хартог здесь больше не живет. — после паузы ответила блондинка и шмыгнула носом. — Его жена и дочь перебрались на восток, насколько я понимаю, вместе с внуками. Доктор с ними не поехал, но где он, я не знаю. — Ее зрачки превратились в щелки — будто у кошки, и следующий вопрос прозвучал как бы между прочим, как бы по доброте: — Может быть, у вас другое дело к доктору?
— Нет, нет, только письмо. — Карен почувствовала, что бледнеет: тошнота уже близко. Эту женщину не проведешь. — Ничего страшного, простите, что побеспокоила.
— Хотите оставить письмо? Правда, не могу обещать, что доктор его получит.
— Спасибо, но нет. Я обещала доставить его лично. Глупости, конечно, но меня так попросили.
— Понимаю. — На лице женщины одновременно читались облегчение и гадливость, будто она проткнула гнойник. — Очень жаль, но помочь ничем не могу. — Она отступила, чтобы закрыть дверь. —
—
В светлое время дня Эдди откапывал скот. Овцам снег не страшен, а вот новорожденные ягнята могут замерзнуть насмерть, даже материнского молока не попробовав.
Тропы и дренажные канавы заносило снегом, приходилось ходить с палкой, как слепому, и нащупывать дорогу. Один неверный шаг — и завязнешь в сугробе чуть ли не по плечи. Все заборы и ограды исчезли, и под большой снежной насыпью могло оказаться что угодно — дерево, пастушья хижина или стадо овец.
