Спектр повернулся лицом к своим пленителям. В его левую ладонь из рукава скользнула маленькая резиновая груша. От нее шел тонкий резиновый шланг в плоскую емкость из прочного стекла, от которого несколько серебряных трубочек были проведены в белый цветок на лацкане.
Второй карманник контролировал пленника с расстояния в пару метров, а первый приблизился, чтобы обыскать. Никто не хочет неприятных сюрпризов, вроде бритвы в полях шляпы, верно?
Вот только неприятные сюрпризы уже начались.
«Беззащитный» пленник несколько раз сжал грушу. Тонкие струи брызнули из цветка в лицо похитителя. Поначалу тот почувствовал прохладу жидкости, но даже не успел удивиться: «Что за глупые шутки?». Потому что в следующее мгновенье серная кислота начала разъедать ему глаза и лицо.
— ААААА!!! — завопил он от жуткой боли, падая на колени.
Спектр, по прежнему со связанными за спиной руками, прыгнул вперед, ко второму похитителю. Взмах длинной ногой — и револьвер отлетел в сторону. Из правого рукава выскользнул острый нож, быстро перерезал веревки и вонзился в живот второго похитителя.
Раз! Второй! Третий!
— Я мастер в борьбе шоссо, — холодно произнес Спектр, глядя в глаза того, кто секунду назад считал его жертвой, а себя — охотником.
Шоссо, борьба ларсийских моряков, в которой все удары наносились ногами. Потому что на качающемся корабле одной рукой нужно за что-то держаться.
Спектр вынул нож — похититель упал на землю, обливаясь кровью — подошел к облитому кислотой и перерезал ему горло.
После чего вышел из проулка.
Заколотый карманник открыл глаза. Он уже почти ничего не видел, понимал, что умирает, но мэлийские преступники не страдали рефлексией и, подобно загнанным в угол крысам, перед смертью не мучились вопросами о смысле жизни и своем месте в ней, а старались отомстить своему убийце.
Перед смертью, взглянув в глаза тому, кто воткнул в него нож, карманник вспомнил, где видел эти глаза.
Он под полз к стене, провел рукой по окровавленной груди и начал писать.
— «ПО»? — переспросила Кристина.
Маловероятно, чтобы Эдгар Аллан вдруг возник на улицах Мэлии, чтобы вступиться за убийцу.
— Кларр узнал этого типа. Он узнал Спектра. Вероятнее всего — одну из его масок. Пытался написать имя… или фамилию… но не смог, — Гримодан залпом выпил еще одну рюмку февера. Как будто это был простой самогон.
— Не помню ни одного человека, у которого имя или фамилия начинались бы с «По…».
— Если вдруг встретишь — будь с ним вдвойне осторожнее.
— Договорились, — Кристина выцедила свою рюмку зеленоватого февера. Горького, как полынь, из которого его делали. Горького, как чувство поражения. И пусть они не проиграли войну, а всего лишь проиграли битву… Но ведь проиграли же! Погибли люди!
Кристина вздохнула. И почувствовала, что захмелела. Если не сказать — напилась. И…
Как давно они перебрались на кровать?
Она посмотрела на Гримодана. В глазах которого горели огни веселья.
— Кармин… Я не знаю, как тебя звали в твоем, том, мире… Тебе никогда не казалось, что мы с тобой похожи? Я — одинокий, никому не доверяющий, против всего мира, который хочет… ничего хорошего мне этот мир не хочет. Ты — одинокая, никому не доверяющая, против всего мира, от которого тоже не дождешься конфет и шоколада. Может быть, нам суждено быть вместе?
Его губы прикоснулись к приоткрытым губам Кристины.
— Ага, сейчас. Размечтался.
Гримодан протянул губы еще чуть вперед, не нашел ими искомого и приоткрыл один глаз.
Кристина сидела, скрестив руки на груди, со скептическим выражением на лице:
— Ты и вправду думал, что я поведусь?
— Ну, попробовать стоило, верно? — заулыбался нимало не смутившийся мошенник.
— Подставлять губки мальчикам только за то, что они насовали мне за уши фиалок и прочий цветник, я перестала еще на первом курсе института.
Вообще-то Кристина могла бы припомнить самой себе несколько случаев уже после первого курса, но тогда она была либо очень пьяной (то есть — гораздо пьянее чем сейчас), либо… Ну было и было, что теперь вспоминать-то?
— Неужели я не заслужил одного маленького поцелуя? — глаза Гримодана могли бы поспорить с глазками Кота из «Шрека», но на печальные глазки Кристина не велась даже сильно пьяной. Поцелуи из жалости — не ее конек, она не мать Тереза… кхм… аналогии, похоже, тоже не её…
— За что? — прищурилась она.
— За Спектра.
— Что-то я его так и не увидела?
— Но попытка-то была!
— За запах еды расплачиваются звоном монет.
— Кстати, я так и не получил аванс…
— Получил!
— Нет!
— А мой изумрудный кулон?
— Я его честно украл!
— С моего разрешения! Значит, идет как аванс!
Они рассмеялись. Гримодан сделал второй заход:
— И как же мне тогда получить поцелуй прекрасной госпожи?
— Заслужи.
— У вас завышенные требования.
— Тогда укради. Ты вор, в конце концов или кто?
— Вы сомневаетесь в моих способностях⁈
— Даже и не думала. Иначе предложила бы что-нибудь попроще. Например, свить веревку из песка. Кстати, Гримодан, как ты вообще стал вором и почему твой брат им не стал?
— Как говорят в Поллене: «Присядьте и послушайте мою длинную и печальную историю…».
