Пошатываясь, он остановился и наклонился, упершись ладонями в колени, охая и отдуваясь, а ужасная музыка все продолжала дудеть и скрипеть, а шлюхи все показывали пальцами, смеялись и пили. Какая несправедливость! Он приходил сюда, чтобы
Тем не менее, могло получиться и хуже. Это он мог оказаться привязанным к столбу с юридической растопкой, наваленной вокруг лодыжек. Рэндок прижал ладонь ко рту, борясь с изжогой.
Кто-то ударил его, и он завизжал от боли. Голые ягодицы рассекла огненная полоса.
– Пощадите! – захрипел он, снова поднимая слабую руку над головой. – Умоляю!
На него с ухмылкой смотрел низкорослый человек с отвратительно косящим глазом, держа в руке кучерской кнут.
– Пляши, жирный говнюк! – рявкнул он. – Или мы спалим тебя вместо него!
И Рэндок принялся плясать.
– Что за день! – вопил Мотыль.
Потому что Великая Перемена наконец пришла и перевернула все вверх дном, и те, кто всю жизнь провели на дне, внезапно оказались сверху, подонки стали господами, и теперь все те вещи, которых он всегда желал, но знал, что никогда не получит, – вот они, только руку протяни. Кто может его остановить? Никто!
– Что за день!!
И он снова вытянул кнутом того адвокатишку и попал ему на этот раз по ногам, так что тот пошатнулся и упал на колени, жирный говнюк. Жирный говнюк, который не бросил на него даже взгляда, когда он клянчил у него монетку несколько дней назад. Словно он какое-то насекомое. Ну-ка, поглядим теперь, кто из нас насекомое? А?
Он знал их всех. Видел каждого из них, даже если они не видели его. У него имелся список претензий ко всем, кто проявлял к нему неуважение, и теперь пришло время платить по счетам.
– Пляши, жирный говнюк!
Он лягнул адвокатишку в челюсть, когда тот пытался подняться, и опрокинул его на спину. Потом отбросил кнут, схватил обеими руками молот и принялся снова колотить по статуе.
– Гребаный ублюдок! – орал он, обращаясь к ней.
Хрен его знает, кто это. Какой-то король. Какая-то шишка.
– Надо тебя малость понизить, а то ты больно высокий!
Он отбил с пьедестала кусок надписи. Хрен его знает, что там написано. Кому нужны буквы после Великой Перемены?
– Дай-ка сюда! – он вырвал бутылку из руки Фреймера, как раз собравшегося выпить, так что тот залил спиртным свою дурацкую кепку.
– Ах ты ублюдок, – сказал Фреймер, утирая лицо.
Мотыль только рассмеялся и сделал еще глоток. Он увидел в дверном проеме маленькую девочку, смотревшую на него. Маленькая смуглая девчонка с большими темными глазами, на щеках блестят полоски от слез.
Он воздел бутылку к небесам и расхохотался:
– Что за день!!
Гессель отвернулась от безумия, царящего на площади. Это было слишком пугающе. Она пробралась обратно в дверной проем, за которым лежал ее отец.
– Отец, – прошептала она, дергая его за руку. – Пожалуйста, проснись!
Его тело заколыхалось в ответ на ее усилия, но он не проснулся. Один его глаз был слегка приоткрыт, под веком виднелась полоска белка. Но он не проснулся.
Однажды, когда они гуляли в публичном парке в Бизурте, где, как говорят, император Солкун посадил десять тысяч пальмовых деревьев, отец сказал ей, что стоит всегда иметь при себе кусок чистой ткани, чтобы держать себя в опрятном и благопристойном виде. Сейчас она вытащила этот платок, лизнула его и попыталась стереть кровь с его лба, но чем больше она терла, тем больше крови натекало взамен. Вскоре платок стал красным, а седые волосы отца – темными от нее.
– О Боже, – шептала Гессель, продолжая тереть, сама не зная, молитва это или проклятие. Несмотря на все усилия жрецов по ее обучению, она никогда не могла до конца понять разницу. – Боже, Боже, Боже!
Он говорил, что здесь им будет лучше. В Даве больше не было безопасно. Сперва из города выгнали императорских солдат и воцарился хаос, и это было очень плохо. Потом явились Едоки, чтобы восстановить порядок, и это было гораздо хуже. Она как-то видела одного из этих существ, посреди главной улицы, на закате. Оно испускало ужасный свет. Гессель до сих пор видела его во снах – эти черные глаза, бесстрастную улыбку и кровь на его белой тонкой одежде. И тогда они бежали из Давы. Отец сказал, что здесь им будет лучше.
– Боже, Боже, Боже…
