В первые несколько ночей у них была свеча, но теперь она догорела, и единственный свет проникал в комнату от далеких пожаров. В городе постоянно что-то горело. Все припасы были на исходе. Лавки стояли разграбленные, богатые дома были ободраны до стропил. Порой ломатели приносили какую-то еду, но с каждым днем все меньше.
Савин всегда знала, что жизнь в трущобах не сахар, но если она вообще об этом думала, ей представлялась более романтическая версия. Версия, с которой было проще жить. Милые детишки, резвящиеся в канаве, заливаясь смехом. Добродушные старушки, варящие в котле похлебку из костей. Крепкие мужчины, хлопающие друг друга по плечам и поющие на несколько голосов старые добрые рабочие песни, сидя вокруг костра, на который пошли последние обломки их мебели. О дух сестринства и братства, о мужество, о благородство нищеты!
Как выяснилось, нет ничего романтического в том, чтобы гадить в ведро под взглядами других людей. Ничего такого уж воодушевляющего в том, чтобы откладывать куриные кости для завтрашнего обеда. Никаких особенно сестринских отношений между женщинами, рвущими друг у друга из рук объедки, извлеченные из огромных мусорных куч. Никакого благородства в том, что у тебя крутит живот из-за гнилой воды в колонке, в том, чтобы вытаскивать вшей у себя из подмышек, в том, чтобы постоянно мерзнуть, постоянно хотеть есть, постоянно испытывать страх.
И тем не менее, такая жизнь не пробудила у Савин жалости к людям, вынужденным жить так день за днем. К людям, населяющим множество подобных же зданий по всему Союзу – зданий, от которых она получала прибыль. Она всего лишь отчаянно желала никогда больше не возвращаться к такой жизни сама. Может быть, это значило, что она эгоистка. Что она испорченная. Даже злая. В день восстания, когда она бежала по городу, подвывая от страха, Савин поклялась Богу, в которого не верила, что будет доброй, если ей будет дарована жизнь.
Сейчас она была не против быть злой, если ей будет дарована чистота.
– Вы были в доме полковника Валлимира, – сказала Май.
Савин воззрилась на нее, выбитая из равновесия и неспособная это скрыть. Непрестанно донимающий ее гвоздик страха внезапно сделался нестерпимо острым.
– Ч-что? – просипела она.
– Вечером накануне восстания. – Май выглядела абсолютно спокойной. – Я подавала вам желе.
Взгляд Савин метнулся к двери, но из этой комнаты нельзя было выйти, не пройдя через другую. Где человек, у нее на глазах втоптавший голову другого человека в дорогу, ссорился со своей женой.
– Желе было ужасным, – пробормотала она.
– Я все пыталась прикинуть, сколько могло стоить ваше платье, – сказала Май.
Гораздо больше, чем эта комната. Скорее всего, больше, чем все это здание.
– У вас была другая прическа. – Девушка глянула на мышиного цвета пушок, начинавший отрастать на черепе Савин. – Парик?
– Их сейчас многие носят. В Адуе.
Итак, она знала, кто такая Савин. Знала все это время. Но никому не сказала. Савин сделала глубокий вдох, стараясь не показать своего страха. Пытаясь думать. Так же, как делала на встречах с партнерами. Когда торговалась с соперниками.
Май неторопливо кивнула – словно угадала, о чем думает Савин.
– Прекрасные платья, ужасные желе… Другой мир, верно? Вы спрашивали меня, что я думаю об этом городе.
– Ты отвечала… очень откровенно.
– Немного откровеннее, чем стоило бы, как я понимаю. У меня всегда с этим были проблемы. Впрочем, вы за меня заступились. Я подслушивала у замочной скважины и слышала, как вы за меня заступались.
Савин откашлялась.
– Это поэтому ты согласилась взять меня в дом?
– Хотела бы я ответить «да». – Май наклонилась к ней, сидя на кровати и свесив узкие ладони с коленей. – Но это было бы не до конца честно. Видите ли, весь дом Валлимира гудел от новостей о вашем прибытии. Все из кожи вон лезли, лишь бы только на вас взглянуть. Я знаю, кто вы такая, миледи.
Савин вздрогнула.
– Тебе не обязательно называть меня так.
– Тогда как мне вас называть? Савин?
Савин дернулась.
– Для нас обеих будет лучше, если это имя ты тоже не станешь употреблять.
– В таком случае… леди Глокта? – Май понизила голос до шепота.
Савин скривилась:
– А вот об этом имени лучше даже не думать.
Долгое время они в молчании смотрели друг на друга. У соседей кто-то принялся петь. Как всегда, что-то веселое – у людей было достаточно горя, чтобы еще добавлять его песнями.
– Позволь спросить… ты собираешься кому-нибудь рассказать об этом?
Май села прямо.
– Отец думает, что вы просто какая-то бродяжка. Мать догадывается, что у вас есть другое имя, но она никогда не угадает его. Лучше нам оставить все так, как есть. Если эта новость распространится…
Она не стала договаривать, и вполне справедливо. Действительно, не было нужды продолжать эту мысль. Савин вспомнила рабочих на своей фабрике, то, как они на нее смотрели. Толпа. Ненависть на их лицах. Она осторожно облизнула губы.
– Я буду… весьма признательна за твою сдержанность. Я… в
– Да, я знаю. И рассчитываю на это.
