— Я не гарантирую, что прочту хоть что-то из этого и уж тем более что что-нибудь использую, — предупреждает Принцесса. — Но я хочу, чтобы ты знала, что я высоко ценю твои старания.
Эйфория делает реверанс — ее научили этому при посещении королевского дворца — и отвечает, что для нее честь просто вносить предложения.
Время от времени Принцесса, желая отдохнуть от праведных трудов, косится на бумажки Эйфории.
Одна ей особенно нравится: «Я выбрала вас среди остальных, потому что когда в доме вы, я меньше отчитываю моих помощниц».
Другая — с ней Эйфории наверняка помогли (она подозревает руку самой королевы) — гласит:
В третьей, где Принцесса обещает отдать мистеру Кармелли все свои горшки и обеих коз, если он согласится никогда не втыкать булавки в кукол, сделанных по ее подобию, пародируются империалистические замашки хозяйки. Здесь можно заподозрить руку Насти.
Собственные обещания у нее рождаются слабовато. В важные моменты своей жизни она всегда обращалась к литературе, но в прошлом все это были трагические, в худшем случае трагикомические моменты. Ей всегда не хватало юмора при решении собственных проблем, чужой же юмор она не одобряла. С просветленными трудами южноамериканских фантазеров и малоизвестных английских эссеистов, способными вдохновить ее на обещания, она не знакома. В результате все, что она пишет, придавлено свинцовой книжностью. Она переписала, а потом порвала половину сонетов Шекспира, почти всю трагедию «Антоний и Клеопатра» и все обращение Кэтрин Ирншоу к Нелли Дин[27]. «Нелли, я Шими Кармелли» не подходит по стилю и не убеждает.
Время от времени она встает из-за письменного стола и плетется в гостиную, все еще носящую это название, где Шими лежит одетый на кровати и грызет карандаш.
Она еще ни разу не видела его в пижаме и высказывается на сей счет каждый раз, когда считает, что ему следовало бы надеть пижаму.
— Это чересчур интимно, — возражает он.
— Так будет всегда?
— Я не уверен. Я не планирую свой туалет далеко вперед.
— Как продвигаются ваши обещания?
— Я сочиняю их мысленно.
— Почему не на бумаге?
— Вы боитесь, что я их забуду?
— Вы? Нет. В тот день, когда вы что-то забудете, забудет о вращении Земля. Но на случай, если с вами что-нибудь произойдет, я бы хотела знать, где они лежат.
— Я же говорю, у меня в голове.
— А вдруг что-нибудь случится с вашей головой?
— В этом случае мои торжественные обещания вам не понадобятся.
— Это значит, насколько я понимаю, что вы нисколько с ними не продвинулись.
— Такие вещи у меня лучше получаются в ванной комнате, — признается он.
— Какие вещи?
— Раздумья.
— Ну, так и ступайте в ванную.
— Там тоже не получится, ванная выходит на Финчли-роуд.
Она пожимает плечами. Она предупреждала его, что так и будет.
— Вы хотите сказать, что даже временная ванная по эту сторону дороги не годится вам для раздумий?
— Да, это неидеальный вариант, — вздыхает он.
В конце концов Принцесса сделала остававшимся в ресторане «Фин Хо» гостям свое объявление.
Шими при этом не присутствовал. Он шел по улице с Таханом, хотя предпочел бы просто посидеть и поговорить, но опасался, что, глядя в глаза сыну Эфраима, выставит себя идиотом. На ходу он держал Тахана за руку. Было ли у них такое в детстве с Эфраимом? Держал ли вообще когда-либо кого-нибудь за руку? Отцовских чувств он не испытывал, он чувствовал себя тем, кем был, — дядюшкой. Пример соответствующего поведения ему показал когда-то дядя Раффи.
Первые полмили они молчали.
Первым не выдержал Шими.
— Это так…
— Знаю, — сказал Тахан.
После этого молчание длилось еще полмили.
Принцесса была довольна, что Шими отсутствует. Как она написала позже в своем дневнике, без него она не может говорить некоторые вещи, а при нем не посмела бы…
