Совсем поздно в тот же вечер Принцесса пригласила Шими к себе в комнату, посидеть у ее постели для обмена впечатлениями о событиях вечера. Он дал ей время улечься и вошел, когда она уже сидела в постели в ночной рубашке с невинной вышивкой и с черными завязками на шее. Невинной в том смысле, что лишенной упоминания о смерти. Он опустился на массивный индийский стул, тесемки его развязанной бабочки свисали, как у картежника с реки Миссисипи.
— Ну и вечер! — дружно выдохнули оба.
Когда оба очнулись, была уже ночь.
— Боже мой! — воскликнула Принцесса, проснувшись. Шими так и остался дремать на индийском стуле в развязанной бабочке. — Мы провели ночь вместе!
После этого у нее вошло в привычку звать его к себе.
Однажды вечером Шими возвращается с прогулки с Таханом. Пока что он не горит желанием рассказывать об этих прогулках, ссылаясь на эмоциональное выгорание. По его словам, обнаружение племянника, о существовании которого он не подозревал, так сильно на него повлияло, что он никак не разберется со своими впечатлениями. Это не к спеху, заверяет его Принцесса. Но у него есть вопрос.
— Что имеет в виду Тахан, называя вас «великодушной»?
— В каком контексте?
— В контексте ваших отношений.
— Вы имеете в виду моих сыновей?
— Нет, ваши с ним отношения.
— Вам не пришла мысль спросить об этом его самого?
— Мне помешало смущение.
— Что вас смутило?
— То же самое, что всегда вгоняет меня в смущение и не позволяет задавать вопросы. Не хочется демонстрировать всю степень своего невежества.
— Знаете, как говорят? Если не спросить, то и не…
— Поэтому я и спрашиваю у вас.
— Почему он считает меня великодушной? А что, по-вашему, я не великодушна?
— Меня удивило, что он употребил в отношении матери такой странный эпитет. «Любящая», «близкая», «нежная» куда ни шло…
— Можете не продолжать. Мне трудно выносить, как вы ищете слова, чтобы описать мать. Тахан говорил слова, не относящиеся к матерям, по той простой причине, что я никакая не мать.
— Вы Тахану не мать?
— С чего вы вообще взяли, что я ему мать?
— Вы представили его как лучший экземпляр в вашем потомстве.
— Это фигура речи. Я его вырастила.
Шими долго молчит.
— Значит, он не ваш сын от Эфраима?
— Ох, братья, братья! Сколько вам повторять? Я не помню, были ли мы с Эфраимом любовниками. Тех, с кем спишь только для того, чтобы спать, помнишь только тогда, когда нечего забывать. Когда у тебя больше чувств, дело усложняется. Через пограничную линию желания нельзя переступить ни в ту ни в другую сторону. Поэтому даже при прекрасно работающей памяти невозможно сказать точно, как далеко ты зашла туда или сюда.
— Это состояние мне неведомо.
— Уверена, что нет. При виде границы вы пятитесь. Но сейчас у нас речь обо мне. Я могу быть уверена в одном: я никогда не носила ребенка вашего брата.
— Кто же его выносил?
— Не знаю.
(Цыганка, думает Шими. Эфраим угнал ее фургон, а потом похитил ее честь.)
— Разве он вам не говорил?
— Наверное, говорил, только я не помню. Кому какое дело?
(Определенно цыганка.)
— Как кому? Допустим, матери. Допустим, самому Тахану.
— Знаю, матери — это ваша тема, но зачем вам Тахан? Он вам жаловался, что чувствует себя сиротой?
