Но, как вскоре выяснилось, дядя Раффи ошибся. Гадание служило не предостережением, а безжалостным светом, заранее проливаемым на свершившийся факт.
Мать умерла, и с этим ничего нельзя было поделать. Возможно, в этом был повинен Шими, но это не значило, что он мог бы ее спасти. Он не отказался от гадания, но уже не так верил в свое могущество. Это повторялось в его жизни снова и снова: поколебленное могущество — при могучей памяти.
А потом канул в ночи его отец. Шими ожидал этого, но опять-таки совершенно не мог этого предотвратить. Ожидал, потому что годами замечал, как смотрит отец на обоих сыновей после смерти их матери. Шими не считал, что он видит в них виноватых. Но они были плоть от плоти своей матери, возмутительно живая плоть, тогда как его плоть теперь гнила во тьме. При этих обстоятельствах он был обречен на то, чтобы тоже кануть в темноту. Шими не знал, куда подевался его отец. Возможно, поселился в соседнем районе, изменив внешность. Возможно, завел женщину. Или сам обернулся женщиной. Кто знает, вдруг он тоже примерял материнское нижнее белье?
Дядя Раффи не располагал сведениями о его новом адресе и только пожимал плечами со словами «Мой братец!», которые могли означать все что угодно. Его интерес к Шими постепенно угас. Такая уж это была семейка: проходила минута — и от интереса не оставалось следа.
Шими не исключал, что слеплен из того же теста. С глаз долой, из сердца вон.
— Теперь остались только ты да я, — сказал он Эфраиму.
— Нет, только ты, — поправил его Эфраим.
— Почему? Куда ты собрался?
— Хочу его найти.
Шими такая мысль не приходила в голову.
Но пока что Эфраим никуда не уходил. Достаточно того, что он объявил себя более добросовестным сыном, чем Шими, и пригрозил бросить его на произвол судьбы.
Однажды ее выбрали Матерью Года, но пусть она сама об этом расскажет. Ей нужно практиковаться. Она тренирует память с помощью головоломок на планшете, подарке сыновей на ее последний день рождения, но никакие тренировочные головоломки не закаляют вашу память так, как головоломка вашей собственной жизни.
Она просит Эйфорию ее испытать.
— Спроси меня, кто я.
— Кто вы, миссис Берил?
— Не уверена, что ты уловила принцип испытания, Дементьевна.
— Я Эйфория, мэм.
— Вот как? Что ж, Эйфория, раз ты знаешь, кто ты, то зачем спрашивать, кто я?
— Я знаю, кто вы, миссис Берил.
— А я нет.
— Вы…
— Стоп! Я должна вспомнить сама. Видишь свидетельство на каминной полке, между фотографией двух детей, которых я не узнаю, и письмом в рамке, приглашением от лорда-камергера на инвеституру Сэнди — слово, которое я чудом вспомнила; будет еще большим чудом, если ты его поняла…
— Подать вам его, миссис Берил?
— Нет, просто прочти.
— Тут сказано: «Настоящим свидетельствую, что Берил Дьюзинбери удовлетворила экзаменаторов…»
— Ты уверена, что там так написано?
— Да, миссис Берил.
— Удовлетворила экзаменаторов в чем?
— «По программе нравственной науки. В связи с этим ей присуждается…»
— Значит, не то. Придется тебе поверить мне на слово. Я была Матерью Года.
— Ничего удивительного, миссис Берил.
— Сарказм здесь неуместен, Эйфория.
Обвинение приводит Эйфорию в ужас.
— Я от чистого сердца, мэм! Я всегда твержу Насте, какая вы хорошая мать.
— Но она тебе не верит. Я не удивлюсь, если это так.
— Она не видит того, что вижу я, миссис Берил.
— Чего именно?
— Вашей гордости за сыновей и за их семьи.
— Надо полагать, «Союз матерей» разглядел то, что видишь ты, Эйфория. Выношу всем вам благодарность.
Что же разглядел «Союз матерей»?
Предоставим слово ей.
Не знаю, зачем велела этой дурочке искать свидетельство. Это была медаль. Была и есть, знать бы только, куда она подевалась. Какая-то шлюха из дневной телепрограммы назвала меня «примером».
Я еще подумала: примером для кого-то или примером чего-то?
Присуждается в знак признания, говорилось дальше, исключительного вклада, внесенного благодаря моим материнским усилиям моими сыновьями и вносимого до сих пор их сыновьями и дочерями — стараюсь их вспомнить — в политическое, финансовое и культурное процветание страны. Можно сказать, что на самом деле медалью наградили их. Или мою утробу, породившую, если смотреть из сегодняшнего дня, больше министров, чем существует министерств, больше парламентских советников, чем существует парламентских партий, больше генеральных директоров любезных правительству компаний из первой сотни по биржевому индексу FTSE, чем влезает в FTSE, больше смазчиков, чем наберется жадных до смазывания ладоней, одного ведущего независимой радиостанции и двух телевизионных критиков.
