Есть шутка — «умереть как мужчина». Я бы предпочла учить мир достойной женской смерти. Как свидетельствует мой опыт, женщины уходят без крика, не раздавленные неудачами, без необходимости еще раз перебрать все загубленные возможности, прежде чем признать, что жизнь повернулась к ним спиной. Без обязательного последнего терзания. Женщины менее напыщенны — хотя в величии я им не откажу, — а потому меньше подвержены разочарованию. Не ожидай слишком многого — и твои утраты будут невелики. Лично я не боюсь озираться назад, не боюсь былых потерь и неудач. Этого добра у меня в избытке. От чего я никак не избавлюсь — это от привычки к самоанализу. Я так давно знакома с собой, что мне будет себя не хватать. По этой компании, по этой беседе я буду скучать.
Вот это для меня невообразимо — перестать беседовать с собой. С собой — или со мной? Правила грамматики тоже начинают от меня ускользать?
Беседа меня со мной?
* * *Три дня я разговаривала — грамматически — с Арнольдом, которого мне нравилось называть Арнольдом Фини, пока я не сообразила, что он мертв.
Неважно, кем он был. Назовем его сквозным визитером. Представьте меня святым местом — и вам нетрудно будет отнестись к нему как к паломнику. Или к своеобразному туристу с зеленым мишленовским путеводителем в кармане. Слухами земля полнится. Если окажетесь неподалеку, принцесса Шшш… стоит того, чтобы сделать ради нее небольшой крюк. Мужчины передают друг другу женщин как грязную сплетню.
И вот Арнольд Фини стучится в мою дверь. Не помню, как долго он оставался со мной живым. Мертвым — три дня.
Три дня! Где были мои глаза — и все прочее? Как я умудрилась спутать труп с плотью, в которой бежит кровь? А так: с мужчинами калибра Арни и не такое бывает.
А односторонний характер разговора? Как насчет трупного оцепенения? Как насчет зловония?
Кто вы такие, чтобы спрашивать? Полиция?
Я дам вам тот ответ, который дала им. Я всегда была приверженкой монолога, довольствующейся собой в роли аудитории; мужчины, обделенные умом и терпением, приучили меня к своей неполноценной компании. Ждать от них адекватной реакции значит терять нить размышления. Поэтому я знай себе болтала, не заботясь о том, желают ли они следовать за моей мыслью.
Трехдневная беседа с мертвецом?
Знаю, знаю, как это звучит.
Но вот что я вам скажу: Арни был отменным слушателем.
И отменным притворщиком, хотя это, по-моему, одно и то же.
Он был — где, бишь, он был? В Базеле. Что-то в этом роде. Швейцария! Он предлагал мне к нему присоединиться, держать его мишленовский путеводитель, пока он разглядывает мертвого Иисуса кисти Гольбейна, но я ответила: ни в коем случае. Базель? Часы с кукушкой?
Так что он подался туда один для постижения того, что веками постигали люди покрупнее его: Христа на спине, с разинутым ртом, только что снятого с креста, мертвецки мертвого.
— Почему именно это? — спросила я его перед отъездом.
— Это картина — поворот, — объяснил он.
— Что в ней поворотного?
— Современность.
