Есть и другая причина, по которой она не поддается приступу малодушия. Она думает не только о внуках, но и о своей матушке. Она не единственная на свете вдова Вольфшейм. Правда, старшая вдова Вольфшейм давно забыла о существовании младшей. Ее погруженность в себя другого свойства, чем у дочери. Она сохраняет себя не в целях улучшения мира, а по повелению того же внутреннего демона, который помыкает малыми детьми; ей неважно, доставляет ли она другим удовольствие или причиняет неудобства. Тугой ошейник ее эгоизма неподвластен плоти и разуму. Сгусток несокрушимой воли, весящий меньше годовалого ребенка, старшая вдова Вольфшейм малюет помадой окрестности рта и гордо возлежит в собственной постели посреди собственного дома, имея единственную цель: пережить всех, кого когда-либо знала, хотя никого из тех, кого знала, уже, конечно, не помнит. Она больше не узнает родную дочь, но все равно связана с ней день и ночь благодаря новейшей технологии 4G, доступ к коей обеспечивается огромной клавишей срочного вызова. Срочная нужда возникает у старшей Вольфшейм ежечасно. Она давно уже забыла, кому сообщает, что испытывает голод, жажду, что ей одиноко, хочется подвигаться или помыться. Ее нуждами занимается целая бригада, но только дочь, ставшая неузнаваемой, способна удовлетворять самую важную ее нужду — терзать ту, которую она больше не узнаёт.
Младшая вдова Вольфшейм принимает это как закон природы. Она надеется, что не будет терзать собственных детей, когда настанет ее очередь, хотя подозревает, что все-таки будет. Изредка она выключает телефон, как поступила, пригласив на чай Шими Кармелли. Делая так, она мучается угрызениями совести, боясь, что ее мать, мертвая во всех остальных отношениях, выберет именно этот момент, чтобы совсем умереть. Но должна же у нее быть собственная жизнь! Это тоже закон природы. Немудрено, что она впадает в уныние, когда эта жизнь обходит ее стороной.
При наличии у младшей вдовы Вольфшейм самых убедительных оснований для того, чтобы наплевать на природу, разодрать подушку и по одному запихать все перышки в неутомимый рот старшей, она этого не делает. «Она меня переживет, — часто думает Ванда Вольфшейм. — Возможно, она переживет даже моих внучек, а то и, чем черт не шутит, весь человеческий род». И все же она продолжает отвечать на звонки матери; когда не получается унять волну поношения по проводам, она навещает ее лично и получает все это от лепечущего полутрупа прямо в лицо, в виде слюны.
В Северном Лондоне она не единственная вдова, знакомая с этой изнанкой жизни. Большинство ее подруг так же подключены к своим мамашам, родившимся еще до Великой Войны. Все это описывается языком материнской хрупкости и дочернего долга, но на самом деле может быть завершающей битвой той Войны — между умирающими и уже почти умершими — за последнее дуновение внимания, за последний глоток воздуха, за заключительное слово.
Нет отношений безжалостнее отношений матери и дочери. Но что толку в этом знании? Больше пользы в совете рожать только сыновей.
Для вдовы Вольфшейм и ее вдовых подруг эти годы могли бы стать долгожданным и заслуженным вознаграждением за тоскливый брак с неверными мужьями и за неблагодарный родительский труд. Дети разлетелись или больны, мужья лежат там, где уже не могут расчесывать комариные укусы неправедной похоти. Вдовий удел известен: забвение чести, любви, повиновения, несчетных друзей, доступность покоя и изредка — несильный сердечный трепет. Но, похоже, человечеству раз и навсегда отказано в счастье. Избавившись от одного порабощения, вдовы познают другое. Спасибо науке и технологиям, беспристрастно продлевающим то, для продления чего нет внятных причин, они живут дольше — только для того, чтобы дольше страдать.
Где-то неподалеку Берил Дьюзинбери вышивает тонкой черной нитью по черному фону фразу
Ванда Вольфшейм тем временем натягивает брюки и отправляется в универмаг «Хэрродс».
Шими представляет себе, как скончавшийся Эфраим становится с каждой секундой все холоднее. Есть ли предел холоду?
Он хватается трясущейся рукой за свое теплое горло.
Утрата младшего брата — потеря, от которой невозможно оправиться. Пусть Шими и не видел Эфраима полжизни, но брат всегда жил в его сердце. Сердце тоже невидимо. Но оно существует, и так же существовал Эфраим. Чтобы ты оставался в живых — таков негласный договор, — твой младший брат не должен умирать раньше тебя.
Эти карпатские суеверия! Когда боишься беды, беда непременно нагрянет. Когда один из двоих болен, второй непременно это почувствует, невзирая на расстояние.
Шими корит себя за то, что не почувствовал кончину Эфраима в ту же самую минуту, не понял, что вселенная перевернулась. Небу полагалось нахмуриться, вулканам — изрыгнуть огонь, его сердцу — лопнуть одновременно с сердцем Эфраима.
