— Друга тоже теряешь не каждый день. Впрочем, это ведь не соревнование?
— Вокруг смерти всегда возникает соревнование, не так ли? Не будем задерживаться на формальностях. Судя по вашим словам, он был вам другом в большей степени, чем мне братом. Или я ему. Давайте лучше согласимся, что вы победили.
— Какой вы тонкокожий! Я не претендую на владение памятью об Эфраиме.
— Не знаю уж, как часто вы с ним виделись, но в любом случае чаще, чем я. Строго говоря, по-настоящему я знал его только мальчишкой, и то не уверен, насколько хорошо.
— Значит, это мне придется рассказывать вам, каким он был? Я наделялась, вы сами меня просветите.
— Чего из того, что я мог бы вам рассказать, вы не знаете? Я видел его последний раз в 1959 году.
— К тому времени он уже был сформировавшимся человеком. Зато вам известно, что его сформировало.
— Не уверен. Почему, собственно, вам хочется это знать?
— По той же причине, по которой вам хочется знать, каким он стал. Нам обоим он нужен целиком.
Шими замирает. Некоторые — вдова Вольфшейм, к примеру — сказали бы, что время от времени он полностью выпадает из мира. Берил Дьюзинбери против этого не возражает. У нее тоже иногда бывает отсутствующий вид. Что ее занимает — это куда именно он в такие моменты отправляется. Но он не смог бы на это ответить. Когда его что-то задевает, он никуда не переносится. Его просто нет. Задевает же его многое — выбор велик. В данном случае он прореагировал так на предположение, что человек может быть целым. Вернее, на то, что эта фраза могла бы когда-нибудь быть применена к нему самому.
— Меня бы устроило гораздо меньшее, — произносит он наконец. — Мне бы просто понять, каким он был. Был ли счастлив. Считал ли свою жизнь удавшейся.
— И вы называете это «гораздо меньшим»? Как бы вы ответили на эти вопросы, заданные о вас?
— Я бы их не задал.
Берил Дьюзинбери наклоняется вперед и подпирает рукой подбородок. Сейчас ей можно было бы дать семнадцать лет.
— А если бы их задала я?
— Я бы попросил вас подождать, пока мы лучше узнаем друг друга.
— Вы считаете, у нас хватит на это времени?
— Нет. Любопытства, по всей вероятности, тоже не хватит. Поэтому я и предлагаю сосредоточиться на Эфраиме, который интересовал нас обоих. Каким он был, когда вы видели его в последний раз?
— В последний раз? Видите ли, он несколько лет был прикован к постели. Я так и не узнала, по какой причине. По части физических недугов я недостаточно любопытна. Другое дело — умственные расстройства. Но он казался вполне здравомыслящим — для мужчины. Так что ничто не могло заставить меня превозмочь отвращение к посещению помещения, где лежит больной. А он посетить меня не мог, даже если бы хотел. Не спрашивайте, как давно мы с ним беседовали. Как бы не целый год назад. Или двадцать лет? То, что я не навещала его, когда он слег — неважно от чего, — должно казаться вам черствостью.
— Я не вправе судить. Меня болезни тоже отталкивают.
— Это хорошо, — говорит она. — Значит, вы бы тоже его не навещали, узнав, что он болен?
— А он хотел бы меня увидеть?
— На это у меня нет ответа. Он не просил вас позвать, как бы вам ни хотелось услышать противоположное.
Тут Шими делает нечто невероятное: смотрит на нее.
— Если я поежусь от вашей бесчувственности, вы опять назовете меня тонкокожим.
Она выдерживает его взгляд.
— Какая еще бесчувственность? Эфраим бы меня высмеял.
— Эфраим — сама суровость.
— Да, это о нем.
— Вот мы и получили его целиком. Я помню сурового юнца, вы — сурового старика. В войну он хватал деревянное ружье и готов был один потягаться со всей германской авиацией. Он не ведал страха.
— Я толкую об эмоциональной суровости. Он рисковал своим сердцем.
— Вы о влюбленности?
— Не надо банальностей. Он завязывал дружбу там, где на это не осмелились бы другие, он доверял людям, к которым другие близко не подошли бы, он рисковал, что его предадут.
— Теперь вы рисуете мне человека, которого я не знал. Мы проводили время вместе только в детстве. Тогда у нас еще не было сердец.
— Вы его любили?
— В 1940 году у мальчиков не было принято друг друга любить.
— Мальчики всегда любили друг друга.
Шими сухо усмехается.
— Есть тема, по которой у вас нет желания высказаться со знанием дела?
— Вы считаете меня грубиянкой?
— Я бы не прочь узнать, какой считал вас Эфраим.
— Я — авторитет по мальчикам, потому что произвела их на свет целую кучу.
— Сколько именно?
— Вот вы меня и подловили…
— По части мальчиков у меня перед вами преимущество, сколько бы вы их ни родили, потому что я сам им был.
— Наверняка вы уже позабыли, каково это было.
— Этого я никогда не забуду.
— У вас мелодраматический подход к себе самому.
— Я не нарочно. Вряд ли, будучи несчастным ребенком, я нарушал правило. У некоторых из нас уходит больше времени, чем у других, на то, чтобы оправиться после физического шока появления на свет.
— Это ваше главное воспоминание — состояние шока?
— Нет, грусть. Думаю, это одно из последствий шока.
Я все время грустил. Грустным просыпался, грустным засыпал. Правильнее сказать, вялым.
— Я голосую за грусть. Как реагировали на нее ваши родители?
