— Отец подолгу отсутствовал — помогал делу обороны.
Но однажды он меня ударил.
— За грусть?
— За необычность.
— А ваша мать?
— Поднимала ли на меня руку мать? Где ей! Моя мать была, как я, — вялой.
— Вы хотите сказать, что это вы были, как она.
— Намекаете, что я научился грусти у нее? Может, и так. Но мне казалось, что это сидит у меня внутри. У нас с Эфраимом была одна и та же мать, но он грустным не был. У него внутри как будто горел свет. А меня внутри была темень.
— Вот почему вы говорите, что не любили его. Вы завидовали его свету?
— Я не говорил, что не любил его. Так я получился бы каким-то дефективным. Я сказал, что само понятие любви не было применимо к нам обоим. Как я объяснил, мы находились на стадии, предшествующей любви.
— Вы обошли мой вопрос о зависти.
От порыва ветра Шими хватается за свою шляпу, Берил еще сильнее кутается в свой платок.
— Что-то мы все обо мне да обо мне, — спохватывается Шими. — Разве мы встретились не для беседы об Эфраиме?
— Я допрашиваю свидетеля.
— Тогда это уже не беседа.
— Когда придет ваша очередь, можете допросить меня, я не возражаю. Я скажу все, что вам захочется услышать, если не больше, но сначала вам придется помочь мне вернуть то, что я потеряла. Отчего такой встревоженный вид? Вам не придется ползать на четвереньках. Слово за слово, как говорится… Продолжайте, только и всего.
— С чего вы взяли, что мне есть что сказать?
— Ваш брат не лез за словом в карман. Почему бы и вам не быть ему под стать? Еврейские мальчики сотканы из слов.
— Я всего лишь половинка еврейского мальчика.
— Половинка еврея — это лучше, чем ничего.
Он гневно сопит.
— Надеюсь, вы больше не станете обижаться. Поразительно, насколько необидчивым был Эфраим. Ему можно было сказать что угодно. Надеюсь, вы такой же. Было бы очень жаль, если бы вы оказались их числа тех мужчин, которых не оказывается на месте поутру.
Шими вспоминает гнившего под грязными одеялами человека-развалину в инвалидном кресле, однажды попросившего его о помощи у туалета в парке. Он много чего и кого вспоминает, в том числе вдову Вольфшейм.
— Я скорее из тех мужчин, которых не было на месте прошлой ночью.
Принцесса решает пококетничать.
— Лично я с такими не знакома. — Говоря это, она встряхивает волосами и демонстрирует свое горло. Когда-то великолепное, теперь оно такое морщинистое, что похоже на аккордеон. Будь я другим человеком, думает Шими, я бы и сейчас усмотрел в нем великолепие. Но он тот, кто есть, поэтому поступает так, как всегда, — отводит взгляд. Он называет это хорошим манерами, хотя не исключает, что это безумие.
— Холодает, — говорит он.
— Я попрошу еще чаю, Эйфория принесет. Мы обсуждали зависть.
— Ничего мы не обсуждали, это ваша обмолвка. Хорошо, я завидовал Эфраиму. И что это говорит о нем и обо мне? Я завидовал многим мальчишкам. Разве завидовать не то же самое, что учиться ходить? Тебе хочется уметь делать то же, что умеют другие. Ты наблюдаешь и учишься.
— И болеешь…
— Не без этого. Но болезненное желание быть кем-то еще — неотъемлемая часть взросления.
— Что, если это никогда не кончается?
— Тогда беда.
Ее подмывает спросить, не в такой ли беде он сейчас. Но она сдерживается.
Его подмывает сказать, что Эфраим, должно быть, по-своему завидовал ему. Он даже украл его имя! Но он тоже решает, что говорить так еще рановато. Никто никогда не спешит сразу открывать всю банку с червями.
— Я не спешу улизнуть, но я подустал, — признается он вместо этого.
Она отворачивается, как от грубого отказа.
И она еще называет тонкокожим меня!
— Мы установим основополагающие правила, — говорит Принцесса.
Эйфория, катающая хозяйку по кварталам Северного Лондона, которые в последнее десятилетие меняются быстрее всего, думает, что речь идет о ее водительских навыках.
— Я ничего не могу поделать с неровностями проезжей части, миссис Берил.
— Где тебе, дитя мое.
— Хотите, чтобы я ехала медленнее?
— Ехать еще медленнее значит вообще прекратить движение. Что это там?
— Офисный комплекс, миссис Берил.
— Почему в форме кофейной чашки? Не отвечай, откуда тебе знать? Что стояло здесь раньше? Снова не отвечай. Попробую вспомнить сама.
Принцесса силится вспомнить прежний Северный Лондон, прежние магазины и здания, не только чтобы вернуть нарратив своей жизни, но и в надежде, что это упражнение будет полезным для ее мозгов.
Основополагающие правила, о которых она толкует — сама себе, потому что помощь Эйфории ей не нужна, — касаются обмена мнениями и воспоминаниями, который она ведет — и, кажется, с удовольствием — с братом Эфраима. Эти правила относятся не столько к содержанию бесед, сколько к их стилистике. Как вести себя двум древним существам в случае неизбежного непонимания, неловкости, неудобства — по этой части Шими Кармелли, с ее точки зрения, неистощим, не говоря о пропусках и пробелах, когда перед ее глазами начинают крутиться диски времени (за внимание Шими Кармелли она ответственности не несет) и она уже не знает, где находится и кто она такая.
