Немного пожить полностью

— У него был книжный магазин?

— Да, в Борхэмвуде, «Книжный червь». Вы там не бывали?

— Никогда. Но я помню его интерес к книгам. — Шими поймал себя на том, что доволен за него: осуществленное стремление озаряет всех с этим связанных.

Одновременно он почувствовал укол зависти: какое свое стремление осуществил он сам?

— Да, его драгоценные книги… Но он забывал о них, когда им овладевал демон пьянства. Как и Эфраим. Они понимали друг друга.

— Последнее, что я услышал от Эфраима, — что он начал пить. Я ему не поверил.

— Начал и продолжил. Но умел извлекать из этого пользу. Как и из отбывания тюремного срока. «Анонимные алкоголики» использовали его как агента связи с тюрьмой. У него был подход к опустившимся людям.

— Перкин сидел вместе с ним в тюрьме?

— Нет, отцу никогда не хватило бы духу совершить что-то недозволенное.

Выходит, он сильно изменился, думает Шими.

К ним подходит Марк, сын Перкина тепло пожимает ему руку. Шими чувствует второй укол зависти. Эфраим умирал, окруженный друзьями. Как умрет он сам?

Ему удается отвести Марка в сторонку.

— Этот тюремный приговор…

— Хотите знать, за что его посадили?

— Признаться, да. Он долго сидел?

— Меньше года. За что, по-вашему?

Шими выпрямляет спину, чтобы казаться выше. Я Иван Грозный. Я Распутин. Он делает рукой жест, означающий «мало ли за что…». Кем бы ни был его брат, он это принял. Тех, кто побывал там, где Шими, ничем не проймешь.

Но друга Эфраима не обманешь.

— Ваш брат любил вас, знаете ли, — сообщает он неожиданно официальным тоном. — Говорил, правда, что у вас психология выходца из Литтл-Стэнмора…

Шими вздрагивает, как будто его ударили.

— Если вы хотели меня ранить, — говорит он, — то у вас получилось. Хотя сегодня это нехитрое дело. Но что правда, то правда: из нас двоих Эфраим был храбрее. — Я не хотел вас ранить. И не верю, что этого хотелось бы Эфраиму. Он спокойно относился к тому, как сложилась его жизнь. Просто он о вас беспокоился. Он считал, что вы не смогли толком сбежать оттуда, где начиналась жизнь у вас обоих, поэтому так болезненно все воспринимаете.

— Возможно, он был прав.

— Он говорил, что хотел бы, чтобы вы меньше себя наказывали.

— Как насчет его наказания? Что это было? Что за преступление он совершил?

— Не то, что вы думаете. Его осудили за кражу.

— Кража?! Боже, что он украл?

— Цыганский фургон.

У Шими перехватывает дыхание. Сейчас главное — не расхохотаться.

— Мне он говорил, что купил его у цыганки, с которой познакомился на собрании «Анонимных алкоголиков».

— Уверен, у него было такое намерение. Но из документов следовало иное.

— Позвольте, я соображу, что к чему… Что именно он похитил — бизнес цыганки или ее фургон?

— Ну, без фургона бизнес не получился бы. Его обвинили в похищении фургона, стоявшего в Блэкпуле на Южном пирсе, и в его буксировке в Брайтон.

— Нельзя похитить фургон с пирса!

— Именно в этом он и убедился.

— Он сел в тюрьму всего лишь за попытку похищения?

— Учтите, дело было в пятидесятые годы. Я точно знаю, потому что в 1959-м посадили моего отца. Тогда к кражам относились серьезнее, чем в наши дни. К тому же цыганка оказалась мстительной.

Шими мысленно прикидывает: в 1959-м он видел Эфраима в последний раз. Что, если его визит каким-то образом ускорил конфликт брата с законом?

— Вы не возражаете, если я спрошу, в чем заключалось преступление вашего отца?

Марк усмехается.

— Он позволил себе грубые непристойные действия. Пятьдесят девятый год все-таки… Если вы воображаете, что сейчас дела плохи, то…

Шими трет глаза.

— Дела плохи всегда.

— Не спорю. Потому и необходимы такие люди, как ваш брат.

А не такие, как вы…

С Шими довольно. Ах, да, братец. Был или не был он вором, был или не был гомосексуалом, был или не был алкоголиком, был или не был… Нет, по крайней мере по одному вопросу нет двух мнений: он был святым.

Он протягивает руку.

— Рад был встрече, — говорит он, кривя душой.

Хорошенького понемножку. От Эфраима уже остался один пепел. Больше здесь незачем задерживаться.

Некоторые аспекты старения сугубо добровольны. Шими решает по-стариковски пройтись.

Он тяжело бредет по мемориальной аллее, мимо кустов и деревьев, к воротам. Он отягощен годами, но не горем — он знает, что не имеет права горевать. По обеим сторонам от аллеи поблескивают таблички, отмечающие места, где был рассеян прах чьей-то матери, отца, брата, сестры. Слева отдельная, вдвойне скорбная территория — для сыновей и дочерей. Есть еще одна, маленькая и невыносимо печальная — для младенцев. Она похожа на заброшенную детскую площадку: куклы, плюшевые мишки, открытки прислонены к урнам или разбросаны по земле. Такое впечатление, что этот беспорядок — следствие урагана. Стихия не пощадила самых беззащитных.

Шими не сворачивает с главной аллеи, он жадно втягивает сырой запах листвы. Мысль о возвращении к природе успокаивает его, но ненадолго. Что, если к сынам природы нельзя отнести его?