— Если вы говорите, что вам здесь нравится, то извольте объяснить, где это «здесь». Как называется дерево, под которым мы сидим? Что это там за облако? Вы когда-нибудь смотрите на небо? Вы хоть знаете, что там, вверху, есть небо? Ответьте, не глядя вниз, что у нас под ногами: трава, гравий, персидский ковер? Из чего сделан стол, за которым мы сидим? Какой запах вы вдыхаете? Что слышите? Что это за птица?
— Мне нравится находиться ЗДЕСЬ — что в этом плохого? Держу пари, это дерево не смогло бы вам ответить, где оно стоит. Это не значит, что ему не нравится здесь произрастать. Не все надо переводить в слова. Не все надо знать, чтобы все чувствовать.
— Так говорил Эфраим.
— Мы все-таки братья.
— Вы слишком разные. Мы обращаете всю вашу недюжинную энергию на себя, Эфраим обращал свою, тоже недюжинную, на других. Он заслуживал гораздо большего, чем вы.
— Чего я лишен, так это добродетели спасения.
— Что вы называете добродетелью спасения?
— То же самое, что и вы. Добродетель спасать чужие жизни.
Или по меньшей мере добродетель пытаться делать это, думает он, опять переносясь в Литтл-Стэнмор, к их обессиленной матери, дрожмя дрожащей в их доме, исполненном страха.
— Вы посерьезнели, — замечает Принцесса. — Он вас спас?
— Нет. Но он спас бы нашу мать, если бы смог.
— Разве не все мальчики хотят спасать своих матерей?
— Чтобы ответить, мне пришлось бы прожить новую жизнь. А потом еще одну, чтобы себя покарать.
— О, это ваше любимое времяпрепровождение. Но спасать жизни — это еще не все. Не менее важно спасти свою собственную жизнь. Может, даже более. В этом была суть наших с Эфраимом споров. Он отказывался спасать самого себя.
— От чего?
— От своих демонов. Например, от алкоголя…
— Я думал, он завязал.
— Да, но на нем стояла Каинова печать. Он помогал другим достигать того, чего достиг сам. Но считать себя бросившим пить — это еще не освобождение от пьянства. Себя он так и не освободил.
— В ваших словах слышна горечь, — говорит Шими. — Может, у его сущности спасителя была оборотная сторона? Возможно, он подвел вас?
Принцесса смотрит на него с сумрачной властностью. Шими кажется, что на него глядит ястреб. Но она слышит вдали какие-то еще звуки.
Сейчас самое время спросить о главном, решает он.
— Он был вашим возлюбленным?
— Что, если я отвечу, что не помню?
— Я вам не поверю.
— Негалантно с вашей стороны.
— Для меня на первом месте честь брата. Не хочу, чтобы он был предан забвению в качестве возлюбленного.
Если он добивался от нее горечи, то получает желаемое: она горько усмехается.
— На вашем месте я бы не слишком об этом беспокоилась. Есть много людей, которые никогда его не забудут. Сами видели, сколько их набилось в часовню.
— Вы говорите и о женщинах, и о мужчинах?
Она пожимает плечами.
— Это меня больше не тревожит. Не неразборчивость меня удручала, а расточительство. Ему ничего не было нужно для себя самого. Расточительство утомило его — морально. Ему не нравилось, как он жил. Он не нравился сам себе.
— Должен ли я понять это так, что он не нравился себе после того, как стал вашим возлюбленным?
— Понимайте, как хотите. Повторю то, что уже сказала: я не помню.
— Вы говорили мне о других любовниках.
— Только о тех, кого помню.
— От чего зависит, кого вы помните, а кого нет?
У нее туманится взгляд, вся она становится какой-то невесомой. Шими решает воспользоваться моментом.
— Как он спас вашего сына?
Она медленно запрокидывает голову и смотрит в небо. Там темные, грузные тучи устроили охоту на легкие облачка, гоня их за горизонт. Сейчас небо не располагает к благодушию. Шими опускает глаза, теперь он разглядывает изгиб горла Принцессы. Должно быть, некогда она была чаровницей, снова думает он. Повезло Эфраиму. Или не повезло.
Она долго не нарушает молчания.
— О чем вы только что меня спрашивали? — интересуется она, опомнившись.
— Как он спас вашего сына?
Кажется, она намеревалась взлететь и исчезнуть в вышине, но передумывает и наклоняется к Шими. Это очевидная провокация, это похоже на приглашение к поцелую. Или она напрашивается на оплеуху?
Зато у нее появился определенный ответ на его вопрос.
— Он продемонстрировал ему любовь.
Раз за разом они возвращаются к теме любви. Может это быть случайностью?
Случайно или нет, но они дружно шарахаются от этой темы при малейшем ее упоминании.
Требуется еще пара бесед в парке, под темнеющим все раньше небом, чтобы он решился спросить, была ли любовь, которую Эфраим продемонстрировал ее сыну, той любовью, которой была лишена она.
— Вряд ли это была одна и та же любовь, не так ли?
Он имел в виду другое, и она это знает.
— Я ни в коем случае не хочу сказать, — спешит оговориться Шими, — что ваша любовь была в чем-то ущербной…
— Хотите-хотите. Что ж, вы правы. Моя любовь была именно что дефектной, ущербной. Прежде всего потому, наверное, что была излишне сильной.
Шими облегченно переводит дух.
— Мне вы не позволили бы высказать этот парадокс, — говорит он.
Принцесса тоже вздыхает. Ей зябко под шалью.
