И она, уже не прерываясь, доводит свой рассказ до приезда в Страну Бронте с сестрой отца, тетушкой Энид. Деревенской учительницей. Вся ее родня была деревенскими учителями. Без Дьюзинбери, с наслаждением повторяет она, нация осталась бы неграмотной. Закономерен вопрос, что заманило Энид в такое дикое место. То же самое, что манит в далекие края стольких учителей. Традиция безумной гувернантки. Острое желание малость свихнуться, цепляясь при этом за то, что позволяет остаться в здравом уме. Достоинство некоторого безумия в классе заключается в том, что ученики не обращают на него внимания, ведь для них у всех учителей не все дома. В отсутствие мужчин — кто воевал, кто уже погиб — пустоши, по словам Энид, имели еще более похоронный вид, чем обычно. Вообразите меня катящей коляску по Пенистоунскому холму. На много миль вокруг ни единой живой души, кроме меня. Невилл спал и ничего не замечал, он не в счет. Вижу, что у вас на уме: что я уже тогда отгораживалась от своего ребенка. Что ж, не отрицаю. Полагаете, меня больше занимало, как я смотрелась на фоне пейзажа — неважно, кто меня видел, — чем Невилл? Без малейшего сомнения. Что такого было в Невилле, чтобы вызвать интерес? Он был орнаментом к моей коляске, не более того: вдова с младенцем, крапинки на безлюдном пейзаже под уколами игл несносного горизонтального дождя. То было своего рода счастье — катить его неведомо куда со знанием, что я несколько оживила пейзаж бесформенного бесцветного мира. В остальное время я горевала дни напролет, возненавидев этот безжизненный край и боясь, что смерть грозит мне отовсюду, даже от Невилла, не говоря обо мне самой — за мои неподобающие чувства. Я всегда встречала утро в унынии: ночами, при искусственном свете и при ложных чувствах, я оживала, но просыпаясь утром и снова видя весь цикл естественного возобновления, я мучилась приступами желчности. Я бы изрыгнула наружу саму себя, если бы знала, как это сделать. После рождения Невилла это тошнотворное чувство единения со всем ненавистным мне — как будто я принадлежала к яркому миру избранных не больше, чем слепой садовый червь, роющийся в мусоре, — на весь день лишало меня сил. Пока я носила Невилла, мне была незнакома утренняя тошнота, но теперь от нее некуда было деваться. Из моих грудей фонтанировало молоко, из Невилла — какашки. Только на пустоши, толкая коляску и диссонируя со всеми проявлениями природы, я чувствовала себя собой.
Мужчины, понятное дело, — те, кто не рвался воевать, не был склонен к драке — преследовали меня по задворкам, но не рисковали гнаться за мной по пустошам. Боясь остаться со мной наедине, они возвращались домой, к женам.
В былые времена меня сожгли бы на костре. Впрочем, какая из меня ведьма?
Я не стреляла глазами в мужчин.
Не оскверняла гостии.
Не богохульствовала.
И не была бессердечной матерью.
Я оберегала Невилла от любых неприятностей, за исключением общества матери, неспособной его любить.
В сущности, ее чувство к мальчику было острее любви. Ей трудно было пережить отсутствие чувства. Люби она его до умопомрачения, она все равно не смогла бы больше за него переживать, больше горевать, больше бояться. Она наблюдала, как он растет, как будто издали, ожидая какой-то перемены, — и в итоге дождалась.
Что-то надломилось — не то в ребенке, не то в ней; в том, что действовало или не действовало. Так или иначе, он вдруг стал отличаться от других детей. Она винила в этом себя, не очень понимая, за что, собственно, но это не помогало. Независимо от корней и от любой логики, антипатия остается антипатией. Отворачиваясь от этого ребенка, я отворачиваюсь от себя, говорила она. Мальчику это не приносило утешения.
«Ты негодная мать для этого ребенка», — сказала ей Энид.
Берил Дьюзинбери казалось, что она дожидалась этих слов сотню лет.
«Ну, так заберите его», — ответила я.
Шими ждет, ждет…
— И?..
Принцесса тоже ждет, как будто для нее эта история так же нова, как для него. Судя по выражению ее лица, она бы не возражала, если бы он подсказал ей, что было дальше.
Но договор есть договор. Он не заставлял ее гадать, что случилось после того, как он покопался в грязном белье своей матери.
— Если вы ждете завершения, то его нет, — предупреждает Принцесса.
— Но что-то ведь происходило.
— Дальше произошло то, что я сказала «ну, так заберите его», и она забрала.
— Вы этого не ожидали?
— Не смела ожидать.
Шими подозревает, что она притворяется худшей матерью, чем была на самом деле. Он понимает это побуждение. Останься совершенно без всего — и, кто знает, вдруг по нежданной милости судьбы ты увидишь себя в новом свете? То, что этого не происходит, еще не значит, что вообще никогда не произойдет.
— И?
— Вам мало? Вы под стать вашему братцу. Он любил выжимать из людей слезы. Считал, что всем нам не мешает немного всплакнуть.
— Нет, в этом смысле я не такой.
— Надеюсь. Потому что если вы ждете от меня слез, то ожидание будет долгим.
— Я лучше вас знаю.
— Вы меня совершенно не знаете.
— Мне знакома наша человеческая природа.
