Немного пожить полностью

— Во мне нет ничего природного.

— Как и во мне. Потому-то я вас и знаю.

— Тогда получайте ваше «и»: и я больше никогда его не видела.

— Вообще никогда?

— Никогда-никогда-никогда-никогда-никогда.

Шими умолкает. Как долго длится «никогда»? И каков достойный временной интервал, чтобы оттуда вернуться?

Наконец — хотя и «наконец» отдает спешкой — он говорит:

— Разве вы не сказали, что Эфраим его спас?

— Да, Эфраим его спас. Но это было гораздо позже.

— Вы так с ним и не увиделись?

— Эфраим считал, что лучше не надо.

— Получается, это было решение Эфраима?

— У вас был очень властный брат. Но Невиллу это, похоже, не мешало.

— То есть знакомство Эфраима и Невилла произошло не через вас?

— Через меня? О, да, все это проходило через меня.

— Не благодаря знакомству с вами?

— Вы просите меня систематизировать то, что я так до конца и не осознала, потому что даже не пыталась осознать. Забываешь не всегда невольно. А было примерно вот что.

Эфраим встретил Невилла еще до знакомства со мной. Правильнее сказать, нашел. Мне представляется, что они вместе уснули где-нибудь в подъезде. Но свидетельств этого у меня нет. Нельзя сказать, что я бросила мальчика на произвол судьбы. Я помогала бедной Энид деньгами, но она все равно не справлялась. Когда она умерла, я нашла другие способы снабжать его деньгами. Он был на грани, пробовал все до одного способы загнать себя в ступор. Я терпима к большинству нарушений законности, но не к этому. Представлю себе шприц — и тут же во мне высыхают последние капли жалости. Эфраим был другим, его вдохновляло человеческое самоуничтожение. Может, потому, что он сам через это прошел. Не помню уже, как они познакомились: то ли когда он сам задыхался в тюрьме, то ли когда уже стал платным ловцом человеков. Я не вела календарь. Знаю, что он его причесал, вывел вшей, поселил в своей комнате, нашел ему работу, проявлял к нему внимание, показал, что никто из нас не безнадежен. После он связался со мной.

— После чего?

— После того, как Невилл на него напал и ограбил.

— Зачем вам было это знать? Чего хотел от вас Эфра-им — чтобы вы возместили ему потери?

— Все не так просто. Сначала Невилл поколотил Эфраима, потом сильно избили его самого.

— Что посеешь, как говорится…

— Неуместное легкомыслие! Все мы прыгаем через огненное колесо.

— Вам доступна жалость?

— Я признаю, что в жизни действует страшный механизм воздаяния. Это не то же самое, что жалость.

— Вы еще не были знакомы с Эфраимом, но он, жалея его, продолжал сообщать вам о сыне?

— Вы неверно меня поняли. Он связался со мной всего один раз. Нашел мое имя в бумагах Невилла, какие уж они там были, потом.

— Это уже следующее «потом»?

— Что за буквализм! «Потом» есть «потом». После того как Невилл проследил логику своей жизни и ухватился за то, что от нее оставалось. Ну вот, теперь вы все знаете. И не ищите во мне признаков горя или вины. Если я испытываю то и другое, то это моя забота, я не намерена этого проявлять.

Шими боится кивать из опасения, что она примет это за согласие с ее раскаянием, которого она не хочет демонстрировать. Лучше отвечать на черствость черствостью. Хотя и это неправильное слово. Со временем сердце затвердевает, как затвердевает кожа. Это неизбежно. Либо это, либо его участь, участь Шими — Воплощения Стыда. Кто он такой, чтобы судить?

— Получается, Эфраим не вполне его спас? — спрашивает он.

— Вижу, вас греет эта мысль. Немножко спас. Хотя нет, очень даже спас. Скажем, достаточно.

— Но не вполне достаточно, чтобы вы опять с ним увиделись?

Она озирается, как будто впервые видит все вокруг.

— Это старые раны. Я стараюсь не погружаться в мысли о них. Я радовалась известиям о нем — радовалась? Нет, я ценила то, что могла узнавать о нем от Эфраима.

— Но только после его смерти?

Принцесса хохочет. Для Шими это чуть ли не самый жуткий звук, какой он когда-либо слышал: как будто в мире умерло что-то драгоценное, испустила дух последняя особь вымирающего вида.

Настя, уже заваривающая чай, вбегает с подносом, проливая чай, чтобы взглянуть, в чем дело.

— Оставь это здесь и выйди! — велит ей Принцесса. — Вы думаете, — продолжает она, — что мне было проще справляться с ним мертвым, чем с живым? Вы правы. Но у вашего брата был дар обращения со словом. Невилл у него оживал. Вижу, вижу, о чем вас подмывает спросить: были ли они любовниками? Не знаю, и вам тоже незачем это знать. Любовь есть любовь. Теперь вы.

— Что я?

— В каком ужасном, непростительном преступлении сердца нужно исповедаться вам?

— Я уже это сделал.

— Это смешно! То, что вы вырядились в мамочкины трусы…

— Панталоны.