— Очень смешно, — бурчит Пен. — Нет у меня жилета.
— Это только потому, что ты не веришь в частную собственность.
— Это потому, что после семи лет консервативной политики затягивания поясов позволить себе иметь жилет может только представитель вашего класса.
— По этой самой причине мы раздаем их беднякам через жилеточные банки.
После этой ритуальной веселой перебранки можно начинать разговор. Сэнди расслабляет свой галстук. Пен выключает свой мобильник. Оба довольны возможностью просто так посидеть и поболтать. Они часто встречаются в Вестминстере, но это не то. Возможно, кровь у детей Берил Дьюзинбери и не гуще воды, но здесь они по крайней мере могут поиграть в братьев.
— Она неплохо выглядит, — начинает Пен.
— Согласен, просто превосходно! Ты связываешь это с русским картежником?
— Очень может быть.
— Тогда нам следует, может быть, пригласить его в нашу семью.
— Может, сначала стоило бы побольше о нем узнать?
— Боишься, что он исчезнет, прихватив фамильное серебро?
— А что, существует фамильное серебро? Я не знал.
— Я скрывал от тебя этот факт. Я ведь знаю, как ты относишься к наследованию богатства.
— Я никогда не говорил, что детям моих детей нельзя оставить ничего, что напоминало бы об их ненаглядной прабабушке.
— А ты сам? Разве тебе не хотелось бы получить что-то в память о ней?
— У меня осталось от нее кое-что памятное — моя поврежденная психика.
— Я никому об этом не скажу. Но вернемся к этому русскому: есть какое-то основание опасаться, что он положил глаз на наше наследство?
— Если он игрок, то да, есть.
— Сделав ее счастливой, он избавит нас от груза долга. Что-то мне трудно представить, что ты бы стал являться сюда каждую неделю, чтобы забавлять старую каргу беседой.
С этим Пен готов согласиться. Ты не можешь проявлять больше любви, чем проявляли к тебе, какими бы ни были твои политические пристрастия.
— Я по-прежнему считаю, что было бы невредно с ним потолковать, — говорит он.
— Спросить его, благородны ли его намерения?
Над этой мыслью не грех посмеяться.
Их тревога преждевременна. Шими не намерен переезжать к Берил Дьюзинбери. Зачем, если он живет напротив нее и при необходимости может без труда приходить и уходить, в чем бы ни состояла эта необходимость. Что до самой Берил Дьюзинбери, то последнее, чего она хочет, — это делить кров с очередным сожителем. Впрочем…
Она удивлена тем, как много времени тратит на взвешивание всех за и против. Нет, очередной сожитель, делящий с ней кров, ей ни к чему. Технические подробности ее не волнуют. Но если ей придется дать последнюю отмашку, то она не найдет никого лучше мужчины, для которого вся эта интимная всячина — раздевание-наблюдение, как и нераздевание-ненаблюдение, тактичное утаивание, притушенный свет, слепой шелест белья — так фатально скомпрометирована. Нет ничего лучше травмы, чтобы научить мужчину деликатности.
Видимо, она колебалась вслух.
— «Впрочем»? О чем это вы? — поинтересовался Шими.
Она откинула голову, демонстрируя былое великолепие своей лебединой шеи, и смеется своим скрипучим смехом, от которого стынет в жилах кровь.
— Впрочем, ни один из нас не молодеет…
— Вас так забавляет мысль о том, что я стану шнырять взад-вперед через Финчли-роуд?
Она не призналась, что ее рассмешила другая картина: как в свои девяносто девять лет она выскальзывает из нижнего белья.
— Будь я склонной веселиться, — ответила она, — то, наверное, сочла бы мысль о вашем «шнырянии» забавной. Но я не капитулирую перед легкомыслием такого сорта, и вам не советую. Возраст — не комедия. Из чего не следует, что он — трагедия. Договоримся считать это катаклизмом, на том и успокоимся. Прислушайтесь ко мне, мистер Кармелли: сопротивляйтесь любым попыткам изобразить вас героем или колоритным красавцем.
— Вряд ли необходимо напоминать мне, как мало во мне от героя и от красавца, — сказал Шими.
— Вы достаточно колоритны, в самый раз, хотя, оговорюсь, не всегда, а только когда не двигаетесь. В этом вы не похожи на брата, тот двигался как раз хорошо. Зато вы еще здесь, в отличие от него. Не стану вас с этим поздравлять. И другим не позволяйте это делать. Знаю, как падок ваш пол на лесть. Боритесь с этим. Вы не удивительны для вашего возраста, даже я не удивительна для своего, и любой, кто нами восторгается, позволяет себе непростительную вольность. Мы должны постоянно быть начеку и никому не разрешать нас умасливать. Дадим слабину — нам же хуже, они получат то, чего хотят.
— Кто такие «они»?
— А вы догадайтесь. Наши враги, кто же еще. Молодежь.
