Немного пожить полностью

Это был не первый случай, когда речь чуть было не зашла о том, чтобы съехаться. Но раньше Шими удавалось сворачивать обсуждение под предлогом своей редкостной необщительности. Он пугал ее тем, что способен внезапно взять и выйти — разве она еще этого не заметила? Причем выйти не фигурально выражаясь, а наяву. Он не сообщает ни о самом намерении уйти, ни о причине, ни о направлении вероятного перемещения. Ускользает — и дело с концом. Оставляет вопросы без ответа, разваливает компании, заставляя хозяев недоумевать, в чем была их ошибка. Куда он идет? Если бы он сам это знал! Подышать воздухом. Перевести дух. Проверить, застегнула ли ширинка. Успеть на встречу, о которой запамятовал предупредить. Все ли в порядке, Шими? Да-да, все отлично. Он сейчас вернется. Или нет.

Что до проживания под одной крышей с кем-нибудь еще, то он всегда считал это немыслимым, независимо от того, сколько этажей и комнат помещалось бы под этой крышей, как и от краткости периода сожительства. Как все это получается у других — спать на диване или на полу, вскакивать спозаранку в доме у «сов» или, наоборот, долго валяться в постели в доме у «жаворонков», пользоваться чужой ванной, мыться в душе, мылясь чужим мылом, не говоря о том, чтобы садиться в чужую ванну, сидеть на чужом унитазе, подтираться бумагой, сделанной не из канадской древесной стружки, промытой в прозрачной воде реки Ниёдо? И все это — ради чего? Ради экономии нескольких пенсов на проживании? При отсутствии поблизости отеля Шими уверенно отклоняет приглашения. Гостеприимный человек знает, чего нельзя требовать от гостя. Навязывать свои удобства другим — не щедрость, а варварство.

Что отчасти объясняет, почему Шими мало путешествует.

Принцесса выслушала это, наклонив голову набок, с желтыми, как у попугая, глазами. Иногда она прикусывала губу, как будто иначе ее рот мог бы открыться, и тогда прозвучали бы какие-то опасные слова. Однажды даже загородила ладонью глаза, как будто не хотела окидывать его насмешливым взглядом попугая. Когда она, наконец, заговорила, то с уважительной интонацией, удивившей, кажется, даже ее саму.

— Как подсказывает мне опыт, это безумие редко встречается у мужчин. Те, с кем я зналась, готовы были улечься хоть с собакой, если брезжили малейшие сексуальные или финансовые выгоды. Даже если бы вы не рассказали мне о своей необычайной близости с матерью, я бы сама о ней догадалась. Она сделала из вас неожиданного мужчину.

— «Никакого мужчину» — это вы хотели сказать?

— Быть мужчиной можно разными способами, даже если лично мне доставались экземпляры одного и того же сорта. Вы должны лелеять память о матери — такого я еще не говорила ни одному мужчине — и гордиться той исключительностью, которой она вас наградила.

— Вы о моей гиперчувствительности?

— Я бы так это не назвала. Более чувствительный мужчина не отказывался бы от переезда сюда так категорично. Он бы обещал по крайней мере обдумать этот вариант. Не поймите меня превратно — я ничего не предлагаю.

Это неизменно принуждало его поведать ей о своей ванной и о том, почему он с ней неразлучен. Никогда еще она не встречала мужчину, который так долго и пылко повествовал бы о ванной. Она предлагала — гипотетически — устроить в ее квартире ванную, которая полностью повторяла бы его собственную, в ответ на что он отвечал, что полным повторением эта ванная стала бы только в том случае, если бы, выходя оттуда, он мог быть непоколебимо уверен, что ни с кем не столкнется. Так же гипотетически она предлагала ему отдельную половину этажа с собственной лестницей и двойными дверями с полной звукоизоляцией, гарантирующими от любого вторжения.

— Вы были бы там как бог: царили бы в величественном одиночестве.

— Ванная на небесах?

— Вот-вот.

Но переубедить его у нее не получалось.

А пока что — да, все было устроено идеальным образом. Она посылала Эйфорию в дом напротив с заданием позвонить в его звонок, когда у нее появлялось что-то новенькое, что-то ему сказать или о чем-то спросить, а еще когда она чувствовала примерно то же, что чувствует, должно быть, дерево, лишившееся к зиме листьев, — раздетое догола и одинокое; он же мог время от времени запираться у себя в ванной и обдумывать свою жизнь. Дожидаясь звонка Эйфории, он понял, что гениально олицетворяет последовательность: доживая свой девяносто первый год, остается тем же, кем всегда был.

Подготовка благотворительного «Вечера памяти» вдовы Вольфшейм с участием звезды Северного Лондона Великого Шими шла в соответствии с планом. Сбой мог теперь произойти только с самим Великим Лондонским Шими.

Афиша ему не понравилась. С какой стати он «лондонский»? Бессмыслица какая-то!

— Вы предпочли бы называться «литтл-стэнморским»?

— Так ли обязательна географическая привязка?

— Тогда просто «Великий Шими»?

— Меня не звали так с самого детства.

Не считая того случая, думает он, когда его личность похитил Ненасытный Эфраим.

— Что еще нам не по нраву?

— Почему «Вечер памяти»?

— Просто удачное сочетание слов, Шими.

— Что тут вспоминать? Со мной это плохо сочетается.