Немой Онегин. Части 1-17 полностью

Пушкин гордится, что его «старик Державин, в гроб сходя, благословил». Подробно рассказывает о своём прадеде, которого усыновил Пётр Великий, — всё это в «Онегине», а сколько ещё такой любви к себе в разных стихах (одно так и называется «Желанье славы») и в прозе...

«Признаваться с одинаковым равнодушием» — кому признаваться? где? в чём?

Признаваться себе? Равнодушие к себе? Ну нет, Онегин себя любит, иначе не помчался бы к умирающему дяде «с больным сидеть и день и ночь... вздыхать и думать про себя: когда же чёрт возьмёт тебя?!» — а ради чего? Ради наследства, ради денег, которые нужны на театры, девок, рестораны и «щётки тридцати родов и для ногтей и для зубов». Не любил бы себя — не стал бы самозабвенно макияжиться.

Он три часа по крайней мере

Пред зеркалами проводил,

И из уборной выходил

Подобный ветреной Венере.

Равнодушно признаваться как в добрых, так и в дурных поступках — презирать людей и их мнение. Не только не любить ближних, как себя, но откровенно не любить их вовсе. Осудят — ну и чёрт с ними.

«Как в добрых, так и в дурных»... Но что доброго сделал Онегин? Ничего. Ему вообще почти не в чем признаваться; он ничего не делает. Когда был написан эпиграф, Онегин даже Ленского ещё не убил. И не знал, что убьёт. И Автор не знал, не было запланировано.

Единственное, в чём можно упрекнуть Онегина: наставлял рога друзьям и смеялся им в лицо

Но вы, блаженные мужья,

С ним оставались вы друзья.

Считал ли он тогда такие поступки дурными? Не похоже. По молодости это его веселило и только. Тщеславие, особенная гордость, чувство превосходства — весь эпиграф о высокомерном пренебрежении. Мол, наплевать Онегину на мнение людей. Но это неправда. История с дуэлью это начисто опровергает.

Он мог бы чувства обнаружить,

А не щетиниться, как зверь;

Он должен был обезоружить

Младое сердце. «Но теперь

Уж поздно; время улетело...

К тому ж — он мыслит — в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист...

Конечно: быть должно презренье

Ценой его забавных слов,

Но шёпот, хохотня глупцов...»

И вот общественное мненье!

Пружина чести, наш кумир!

И вот на чём вертится мир!

Он идёт на дуэль только из страха перед общественным мнением, другой причины нет. Мненье? Чьё? «Картёжной шайки атаман» Зарецкий — шулер, пьяница, не раз битый (это позор), сплетник, клеветник, любитель «тайно обесславить» — вот кто формирует мнение, о котором тут речь. В чьих глазах? — всякого такого сброду, олухов, с которыми Онегин и знаться не хотел, — все эти Собакевичи, Маниловы, Ноздрёвы...

LХVIII. ПИСЬМО

В Первой же главе Пушкин категорически отказывается от сходства с Онегиным, а заодно и с Байроном.

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной,

Чтобы насмешливый читатель

Или какой-нибудь издатель

Замысловатой клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что намарал я свой портрет,

Как Байрон, гордости поэт,

Как будто нам уж невозможно

Писать поэмы о другом,

Как только о себе самом.

Байрон у Пушкина постоянно на уме; в одном только «Онегине» он упомянут более 10 раз. Но главное упоминание — в знаменитом письме Вяземскому:

Пушкин — П.А.Вяземскому

Ноябрь 1825. Михайловское.

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы... Охота тебе видеть его на судне. Толпа в подлости своей радуется унижению высокого. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе.

Это повторяют бесконечно; кто попало и по любому случаю. Цитата (выдернутая из письма) уже почти двести лет утешает наших гениев всякий раз, как им случится сделать мерзость: «мы же особенные, нам можно».