Что поделать, дружище, мне ничего не оставалось, как принять это непростое решение, а между тем, кажется, сам воздух сейчас напоен благодатью, ведь все мы собираемся праздновать — всерьез или понарошку — рождение Того, кто искупил людские грехи. К сожалению, я не могу позволить себе отпускать грехи, и, поверь, мне было крайне неприятно поступать так с девушкой. Если бы ты только видел ее у меня в кабинете — присела на самый краешек стула, пушистые черные косички аккуратно заплетены, судя по всему, она готовилась к нашей встрече; в глазах смирение и испуг, точно у агнца, которого ведут на заклание, — вот тогда ты бы, наверное, понял, каких усилий мне стоило говорить с ней так, как я говорил, но другого выхода не было.
Начал я примерно такими словами: не знаю, что произошло вчера вечером, и не хочу даже предполагать, что вы пренебрегли своими профессиональными обязанностями… Здесь она попыталась было что-то сказать, но у нее перехватило дыхание, и из груди вырвался только слабый вздох, а я между тем продолжал: повторяю, я не обвиняю вас ни в чем и не требую оправданий, в противном случае мне станут известны факты, которые заставят меня принять гораздо более суровые меры; но я не сторонник жестокости и совсем не хочу лишать вас возможности устроиться на работу где-нибудь в другом месте.
При этих словах Надин вытаращила глаза: она наконец догадалась о моих намерениях. Теперь она нашла в себе силы заговорить, однако — так случается часто, когда она взволнованна, — начала лепетать на совершенно непонятном в северных широтах языке с резкими гортанными звуками; на этом языке, по-видимому, тысячелетиями разговаривали ее предки из африканских лесов. Поняв, что происходит, она умолкла и склонила голову, уповая на мое милосердие.
Теперь я тоже с трудом подбирал слова; в конце концов, собравшись с силами, я напомнил ей, что здесь у нее испытательный срок и договор истекает в конце года. Учитывая сложившиеся обстоятельства, я не намерен продлевать договор. Ей было поручено непростое задание, и она с ним не справилась — на это указывает внезапное, необъяснимое ухудшение состояния пациента, и этому ухудшению вряд ли найдется другая причина, кроме как ее неосторожность и легкомысленное поведение. Той ночью, снимая с юноши куртку, чтобы осмотреть его, я обнаружил, что она просто ледяная, — это было очевидным доказательством того, где провел пациент последние несколько часов, а точнее, где он их не провел, вопреки установленным в больнице правилам и самой элементарной предосторожности. Неужели она наивно полагала, что ей удастся скрыть от меня его отсутствие? Неужели спутала больницу с отелем, откуда пациенты могут выходить, когда им вздумается, не спрашивая разрешения начальства, вернее, не в свое удовольствие, а по прихоти бедовой медсестры, затеявшей непонятно какую авантюру?
В общем, я сказал все, что думал. В негодовании я выпалил все, о чем собирался промолчать по случаю наступающего Рождества и из жалости к Надин, ведь она еще толком не успела набраться опыта. Она слушала молча, комкая в руке яркий носовой платок в цветочек, который вскоре превратился в насквозь мокрую тряпицу, и мне пришлось предложить ей свой, чтобы не дать разлиться морю слез. Не могу видеть, как плачет женщина, — в тот момент я готов был отдать все на свете, только бы утешить бедняжку Надин; но я выдержал свою роль до конца и лишь добавил чуть помягче, что, разумеется, до истечения срока договора она останется с нами и получит положенное ей жалованье, однако перестанет заботиться о пациенте, на которого оказала такое скверное влияние. Я рассчитывал перевести ее в приемный покой или поручить другую, не столь ответственную работу.
Тебе, наверное, покажется странным, но эта последняя фраза расстроила ее сильнее, чем известие об увольнении. Она не возражала, нет, перечить мне у нее не хватало духа; я понял, насколько она потрясена, по тому, как она на меня посмотрела — сухими глазами без слез, вопрошающе, пристально, словно не могла взять в толк, чем заслужила такое наказание. Этот ее взгляд, замечу к слову, укрепил меня в принятом решении, поскольку Надин и в самом деле начала относиться к юноше ревностно, как к своей собственности, и здравый смысл подсказывал, что пора их разлучить, даже если и не принимать во внимание тот ночной эпизод.
Пойми меня правильно, я не сухарь и не бессердечное чудовище. Только что я написал пару строк нашему общему другу, который вот уже несколько лет — впрочем, результат его работы весьма сомнителен — возглавляет лондонскую больницу (ты, конечно, понял, на кого я намекаю), с просьбой принять юную Надин, из кожи лез вон, стараясь дать ей самую завидную рекомендацию. По большому счету она добросовестная медсестра — конечно, если речь не идет о пациентах, подобных нашим, и в обычной больнице сумеет справиться с работой, не допуская промахов.
