А юноша постепенно приходит в себя, сегодня он даже вернулся в зимний сад и снова стал полноправным хозяином рояля — к радости избранной публики, однако не только ее. Я тоже сиял от радости, и это меня, честно говоря, удивило — вот тогда-то я понял, как мне не хватало тех ежедневных путешествий в мир грез. Подумать только, ведь до встречи с юношей я относился к музыке скептически, с легким подозрением — она казалась мне искусством непонятным и не заслуживающим доверия, поскольку напоминала блуждание в потемках; словом, я воспринимал ее как полную противоположность своей профессии, которая, наоборот, призвана нести свет и ясность и распутывать хитросплетения человеческих мыслей и рефлексов. Теперь мне начинает казаться, что музыка — это наука о душе, в корне отличная, правда, от нашей науки, но она подчиняется таким же строгим законам и, более того, может привести меня к пониманию важнейших вещей при условии, что я разгадаю ее загадку: как знать, а вдруг она подскажет путь, по которому я смогу проследовать за миссис Дойл в комнату ее сына, проникнуть с малышкой Лизой в замкнутый, глухой и непостижимый мир ее одиночества, заглянуть вместе с графиней в гостиничные номера, где медленно увядают цветы в вазах, а на полотенцах краснеют скорбные следы губной помады…
Да, если уж быть до конца откровенным, игра нашего пианиста стала действовать на меня настолько сильно, что я боюсь наступления момента, когда кто-то опознает его и увезет из больницы туда, где ему следует жить. Но место, где ему следует жить, — существует ли оно вообще? Со временем я все больше убеждаюсь в иллюзорности такого дома, хотя рассудок и жизненный опыт подсказывают обратное. Каким бы абсурдным это ни показалось, но, по-моему, дом этого юноши — здесь, под высокими, запорошенными пылью стеклянными сводами зимнего сада, где старик «Стейнвей», точно ревнивая жена, каждый вечер ждет его возвращения.
Есть вещи, к которым не применима категория времени, и музыка — одна из них. Вчера, например, слушая интермеццо Брамса, я никак не мог поверить, что с того момента, когда я слышал его в последний раз, прошло больше одного дня, а между тем, представьте себе, миновало около семидесяти лет. Семьдесят лет интермеццо дремало внутри меня, все ноты до единой, готовое вновь пробудиться к жизни от прикосновения волшебной палочки или от столь же чудесного прикосновения пальцев этого мальчика. Семьдесят лет, не меньше. В последний раз я слушал его дома, играла моя мама — у нас тогда еще было старое пианино «Бехштейн», фамильное, а вдоль стен гостиной стояли мебель и всякие предметы, освященные привычным ходом домашней жизни, я и теперь помню все до мельчайших деталей: резьбу на карнизе, изогнутые ножки этажерки, даже неприметный узор на шторах, которыми были задернуты окна.
Гостиная семьи Розенталей: отец, мать, две дочки и сын, самый младший, единственный, кому было суждено вернуться из странствия в небытие. Но в моем сегодняшнем сне нас еще не успели разлучить, и вот мы все вместе: папа сидит в кресле, попыхивая трубкой, Рахиль устроилась с вязаньем подле меня на диване, Лидия на своем излюбленном месте, на подоконнике, — слушаем маму, которая играет для нас на фортепьяно, совершая одно из главных домашних таинств. Как и каждый вечер, как в каждый из тех навсегда утраченных вечеров, люстры во сне тоже погашены, и только мягкий свет бра падает на раскрытые ноты и на мамины руки, скользящие по клавиатуре; комнату обволакивает полумрак, на полках под стеклом тихо мерцают фарфоровые и серебряные безделушки.
Самая что ни есть обыкновенная, обывательская гостиная Розенталей как две капли воды похожа на другие гостиные своей изысканностью, немного, впрочем, избыточной от чрезмерного обилия деталей, и точно так же семья, собравшаяся перед ужином вокруг фортепьяно, мало чем отличается от всех прочих семей. Но в эту умиротворенность уже брошено семя беспокойства и тревожного ожидания, мама то и дело берет не ту ноту, пальцы заплетаются, неуверенно замирают над клавишами, и ее смятение передается нам. Я в растерянности оглядываю остальных и замечаю, что отец нервно вертит в руках погасшую трубку, Рахиль не попадает спицей в петлю и не провязывает ни одного ряда, а взгляд Лидии, когда ее личико показывается между задернутыми портьерами, полон ужаса, словно за окном, на улице, она увидела что-то страшное, почувствовала опасность и испуганно следит за ее приближением.
Все, включая меня, томятся этим зловещим ожиданием, и во сне неясно, чего или кого мы ждем; в дверях появляется служанка, говорит с порога, что ужин будет подан через полчаса, и ее голос, выражение лица — все выдает в ней гонца, который несет злую весть и доволен этим; я слышу, как в коридоре удаляются ее шаги, и только тогда могу снова вздохнуть свободно.
