– Это верно – надо было бы, – улыбнулся Лаптев. – А вы больше не сердитесь. Сами себя неправильно повели с самого начала. Но теперь уж ладно…
На следующий день Ландхарт попросил фельдшера:
– Дайте, пожалуйста, мою одежду. Я уже, кажется, могу отсюда уйти.
Отто Грауер поднял воротник кожаной куртки и глубже натянул на уши старое кепи. С тоской и неприязнью глядел он на осеннее серо-свинцовое небо, готовое каждую минуту осыпать дождем и без того сырую землю. Зябли ноги в рваных ботинках, злой холодок крался от ног по всему телу, пальцы на руках посинели и скрючились. Он взвалил березовое полено на плечо и, пройдя с ним несколько шагов, уложил в штабель возле дороги. Работа была не особенно тяжелой, но уныло однообразной. Грауер не торопился. Когда около него не было видно никого из начальства, он присаживался к маленькому, еле тлеющему костерку и грел озябшие руки и ноги. За день надо было уложить в штабель пятнадцать кубометров дров, но обычно он выкладывал не более семи-восьми, считая, что и этого с него вполне достаточно. Однако, когда приходил однорукий Колесник, он начинал препираться с ним и доказывать, что дров выложено гораздо больше.
– Где больше-то, еловая твоя голова? – возмущался Колесник. – Восьми метров не склал, а рядишься, как на базаре.
– Десять, Ваня, десять, – заискивающе говорил Грауер. – Дай, Ваня, мне талончик сегодня.
– Поди ты к лешему! – добродушно огрызался Колесник, но иногда талон давал.
Колесник был простоватый, душевный молодой мужик. Он хоть и пришел с фронта без правой руки, интернированных немцев не обижал, объясняя это тем, что и так много фрицев укокошил, а беспомощного и болезненного на вид Грауера даже жалел, хотя и получил предупреждение от Лаптева глядеть за этим немцем в оба. Он поставил его работать на видном месте, недалеко от барака, у самой дороги, где грузились дровами машины, и несколько раз в день приходил посмотреть на Грауера. Немец сносно говорил по-русски, и ему нетрудно было расположить Колесника в свою пользу. Он постарался в самых ярких красках обрисовать, как жестоко и несправедливо с ним поступили.
– Я коммунист, очень старый коммунист, – рассказывал он. – Зачем я сидел в тюрьма? Чтобы таскать этот дрова? Мой молодость прошел в борьбе, а теперь я умирайт, как собака…
– Что ты, обойдется все, – утешал его Колесник. – Глядишь, отправят вас всех домой. Еще поживешь, Ота!
– Зачем жить, когда растоптан идеаль?.. Грязный люди оклеветал меня, а ваш официри поверил. Но еще они будут видеть, что Отто Грауер – честный человек. Он будет работать!
– Во-во, вали, работай! – радовался Колесник. – Это для нас первый знак, если человек работает, старается. Вкалывай, Ота, докажи свою правоту!
Первое время Грауер старался. Целый день как маятник он бегал с поленом на плече, выкладывая штабель. Когда приезжала машина, бросался нагружать. Но с наступлением зимы совсем ослабел – от тяжелых бревен болела спина, мерзли руки, а ноги к вечеру совсем не слушались.
Маленькая бренчащая машина прикатила в лесосеку, когда уже смеркалось. Из кабины вылез незнакомый шофер в ватнике, перепачканном машинным маслом. Приглядевшись, Грауер с изумлением узнал Ландхарта. Тот сначала откинул капот и порылся во внутренностях машины, потом вместе со всеми принялся нагружать машину дровами. Грауер подошел и тронул его за рукав.
– Здравствуйте, Генрих, неужели это вы?
Ландхарт обернулся и сначала даже не узнал Грауера. В бабьем платке, повязанном поверх драного кепи, с заострившимся синим носом на обветренном лице, бывший лагеркомендант выглядел постаревшим лет на двадцать. Грауер сгорбился и стал как будто даже ниже ростом.
– Да, я сильно ослабел за последнее время, – сказал Грауер, словно угадав его мысли, а затем доверительно сообщил: – Здесь плохо кормят.
Ландхарт знал, что Грауер врет, но бывший лагеркомендант показался ему таким жалким, что он вытащил из бокового кармана завернутый в газету небольшой кусок черного хлеба и протянул его Грауеру. Тот взял хлеб и униженно поблагодарил.
Когда машина уехала, Грауер долго сидел у костра в мрачной задумчивости.
– Что же ты, седой мерин, вовсе нынче ничего не наработал? – укоризненно спросил Колесник, оглядывая жидкий штабель, сложенный Грауером. – Что-то ты, Ота, совсем опаскудился!
– Отто капут, – посиневшими губами ответил Грауер. – Я больной, Ваня…
– Так бы и говорил, что больной. Айда в барак, будь ты неладен!
На следующее утро Грауер не встал. Он лежал скорчившись и даже не поднял головы, когда все стали собираться на работу.
– Что, господин бывший лагеркомендант, заболел, что ли? – насмешливо спросил Раннер. – Эй, Рудольф, подними-ка его!
– Руки не хочу марать, – отозвался Штребль.
Губы у Грауера дрогнули, но он промолчал. Колесник подошел, посмотрел на него и махнул рукой.
– Пусть лежит, лешак его понеси! На днях Тамара Васильевна воротится, она с ним разберется. Эй, Ота, порошки, вот, прими от грыба. Может, получшает.
– Спасибо, – прошелестел Грауер, из глаз его выкатились две слезы и упали на руку Колесника, подававшего ему лекарство.
