— Прости, что испортила твои планы!
— Прекрати. Ты ничего не портила, — резко обрывает меня Рома и делает шаг вперёд.
Домофон не прекращает трещать, телефон звонить, а пьяная идиотка Филатова голосить на весь двор:
— Ромашка-а-а, хочу к тебе на ручки! Мне так плохо без тебя.
Поджимаю губы, отворачиваясь от Дроздова, и натыкаюсь взглядом на пустой барный стул. В голове тысячи мыслей, больше половины из них далеки от цензуры. Я буквально киплю как чайник. Ещё немного и начну голосить и истерить ничем не лучше Филатовой.
— Делай, что должен, — разрешаю милостиво и нервными движениями застёгиваю на себе джинсы. — Я хочу спать. Дай мне свою футболку.
— Я быстро, — с нескрываемым облегчением говорит Рома. — Никуда не уходи.
Быстро целует меня в щёку, крепко обнимает и идёт в сторону двери, гремя ключами. Снимает трубку от незамолкающего домофона, с раздражённым треском вешает её на место и быстро выскальзывает в подъезд.
Вскоре противный голос Тани смолкает. Наблюдаю в окно, как Рома вызывает для неё такси, а затем, затолкав её на заднее сиденье, сам садится вперёд, бросая через плечо взгляд прямо на меня.
Засыпаю, накрывшись клетчатым пледом, пропитанным знакомым запахом цитрусовых, совершенно одна.
Ночью, по ощущениям где-то часа в три, матрас рядом со мной прогибается под тяжестью другого тела. Не открывая глаза, стараюсь дышать ровно, не меняя темпа дыхания.
— Лен? Спишь?
Я сплю. Я обиделась.
Рома устало вздыхает и поправляет на моих плечах плед. Устраивается рядом, прижимаясь грудью к моей спине и легонько целует в затылок.
Разбудить боится или, наоборот, очень хочет. Действует осторожно и, как обычно, очень нежно. Так нежно, что моё расстроенное и обозлённое на него сердце предательски сжимается. Но я показываю ему ментальный кулак.
Дроздов — грёбаный джентльмен — за вчерашний день успел вывести меня из себя несколько сотен раз. Почти вознёс на вершину блаженства, дал почувствовать себя самой желанной и красивой женщиной, а потом с треском опустил на пол. Я немного подустала от этих эмоциональных американских гонок. Надо отдохнуть. А завтра… завтра провести работу над ошибками.
Хочется громко фыркнуть, когда получаю ещё один невесомый поцелуй в волосы.
Бывшую он поехал провожать! Надеюсь, не додумался её раздеть, искупать и уложить в кроватку?
Не знаю, что он там так долго делал с Филатовой и почему вообще она до сих пор за ним таскается. Не смог оборвать все связи, держит как запасной вариант, всё ещё любит? На последнем предположении в моей груди образуется огромная чёрная дыра.
Сколько он с ней был? Года два? Полтора?
Она была его первой любовью? Первой во всём?
Моё дыхание сбивается, и я начинаю надсадно сопеть, силясь не зареветь от обиды и жалости к себе.
Дроздов, слава богу, никак это не комментирует! Все разговоры будут завтра с утра. На трезвую голову и с обоснованными претензиями — с моей стороны. Рома кладёт руку мне на талию и медленно скользит вниз, останавливается под грудью и замирает, уткнувшись носом в мои волосы.
Так мы и проваливаемся в сон, тесно прилепленные друг к другу на узком диване.
Просыпаюсь от ярко бьющего прямо мне в лицо солнца: окна в этой квартире во всю стену, и напрочь отсутствуют шторы или жалюзи. Приподнявшись на локтях, обвожу свежим взглядом холостятское пристанище Ромы.
Вокруг сплошной минимализм. Серо-белые тона, навевающие тоску, куча фотоаппаратуры, даже шкафа нет. В углу стоит напольная вешалка, с аккуратно висящей на ней одеждой, которой у Ромы не так уж и много, и несколько обувных коробок. Чего не скажешь о фототехнике, тут обошлось без лишней скромности, я вижу по меньшей мере три массивных фотоаппарата и несколько объективов к ним, выглядывающих из рюкзака на небольшом стеклянном кофейном столике.
Руки женщины в этом помещении совсем не чувствуется. Никаких лишних деталей. Свечек, картин, книг или хотя бы тюбика туши. Надеюсь, нога Филатовой никогда здесь не ступала, а если и ступала, то очень быстро выметалась. Хотя, она же знала адрес. Нужно проверить кухню. Так же она девственно чиста, как единственная спальня-фотостудия?
Нахмурившись, опускаю глаза на безмятежно спящего Рому. Его рука всё ещё покоится на моём животе, передавая своё тепло, голая грудь мерно вздымается, длинные, почти девчачьи ресницы подрагивают. На подбородке уже выступила утренняя щетина, и я, не удержавшись, провожу пальцем по его скуле, точёному длинному носу и межбровной складке.
Даже не шелохнулся.
— Гад, — шепчу тихо, склоняясь к самому уху Дроздова.
Любуюсь им, рассматривая, и запоминаю каждую черту, ведь через пару недель я уеду. И как дальше пойдёт наше липовое «не вместе», совсем не понятно… Однако раздражение и обида никуда не делись.
Осторожно выбираюсь из-под Дроздова и спускаю ноги на пол.
На мне его серая футболка, доходящая лишь до середины бедра, и трусики. Моя одежда аккуратно сложена стопкой около рюкзака с фотоаппаратами, а на самом её верху, как трофей, лежит мой лифчик.
