По пути в ванную, заглядываю на кухню. Электрический чайник, пачка печенья, в холодильнике обнаружены яйца и немного санкционного сыра. Тарелок всего две, а кружка одна. Небогато.
Настоящая холостяцкая берлога. Или человек просто не страдает вещизмом.
В квартире моих родителей есть всё. От детских игрушек до антикварных тарелок, которые мой прадед вывез из Берлина на своих двоих.
Через двадцать минут, вымывшись ментоловым гелем для душа и обмотавшись широким серым полотенцем, возвращаюсь обратно в комнату. Останавливаюсь в дверях и, придерживая махровый узел на груди, спотыкаюсь о сонные и хмурые глаза Дроздова.
— Проснулся? — интересуюсь наигранно бодро, ступая босыми ногами по холодному полу. — Рано. Мог ещё поспать.
— Чтобы ты по-тихому сбежала, пока я дрыхну? — хрипло интересуется Рома, закидывая руки за голову.
Мышцы на его не прикрытом пледом торсе играют и перекатываются. На рёбрах у него, оказывается, есть татушка, а на согнутой в колене ноге обнаруживается большой шрам. Судя по цвету и степени заживления, получен не так давно.
Рома бесстыдно рассматривает меня в ответ. Скользит взглядом по моим мокрым волосам, ключицам, груди и ниже к голым щиколоткам. Там и зависает. Его кадык недвусмысленно дергается, и я мстительно усмехаюсь.
— Как видишь, я всё ещё здесь. Твой тропический душ — просто фантастика, — говорю, останавливаясь около своей одежды.
— Я планировал сходить туда вместе.
— Как проводил Филатову? Всё прошло успешно? Зашёл на чашечку кофе?
— Она вырубилась на полпути в такси. Ты злишься? Я не мог оставить её одну в таком состоянии. Иди ко мне.
Рома рывком садится и тянет ко мне руки. Делаю шаг назад, увеличивая между нами расстояние, и отрицательно машу головой. Стараясь не смотреть ниже его грудных мышц.
— Нет-нет. Руками не трогать, Дроздов. Поезд ушёл.
Рома в одних чёрных боксерах, а на мне вообще, кроме полотенца, ничего больше нет. Пикантно. Но на свежую голову и обиду, засевшую занозой у меня в душе, будоражит уже не так сильно, как наша вчерашняя фотосессия. Хотя одежды на нас сейчас в разы меньше, и мы оба трезвые. Отдаём отчёт своим действиям, и в восемь утра нам вряд ли помешает ещё какая-нибудь сушёная вобла.
— Ты чего выдумала? Никуда он не ушёл. Я здесь, ты тоже. Я всё ещё хочу тебя, Канарейкина.
— С чем тебя и поздравляю. Надо было брать, когда давали, Ромочка. А сейчас… — Картинно взмахиваю руками, полотенце немного сползает вниз. — Всё уже! Мне пора.
Можешь позвонить своей Татьяне — узнать, как она выжила после восьми шотов текилы.
— Ты ревнуешь, Канарейкина, — не вопрос, а утверждение.
И улыбочка такая довольная растекается на сонной и немного помятой физиономии Дроздова. Ну просто хозяин положения.
— Ещё чего, — фыркаю обиженно. — Мы не вместе, забыл? Мне незачем тебя ревновать.
— Ага. Не вместе, — расслабленно поддакивает Рома, продолжая улыбаться, упираясь локтями в широко разведённые колени. Почему-то его слова в моей голове звучат совсем иначе. «Вместе».
— Я могла уйти вчера. И этого разговора вообще бы не было.
— Не ушла бы, я тебя на ключ закрыл.
— Ты меня обидел.
— Я исправлюсь. Иди уже ко мне.
Уперев руки в бока, смотрю на Рому сверху вниз. Он ждёт, выжидающе улыбаясь и вновь протягивая ко мне руки. Полный уверенности в том, что я никуда от него не денусь, ещё немного — и сдамся. Прям как он вчера, когда я попросила его помочь мне раздеться.
Очень не хочется его разочаровывать, ах нет… очень даже хочется. Сегодня у нас ничего не будет.
— Мне надо к Зое, — произношу строго и, развязав на груди узел, распахиваю полотенце. — Я уже вызвала такси, Дроздов.
После родов прошло достаточно времени, и я давно перестала стесняться своей фигуры. Повезло с конституцией и генетикой. Но щёки всё равно опаляет жаром, а пальцы мелко подрагивают, когда я, двигая бёдрами, натягиваю трусики.
Рома мечется взглядом по моему обнажённому телу и тяжело сглатывает. Пока он дезориентирован, как любой мужик, а кровь от мозга стремительно отлила к другим органам, стремительно одеваюсь, пятясь в сторону выхода.
— Канарейкина, твою мать! — кричит Дроздов, вскакивая на ноги и бросаясь за мной следом.
Всего хорошего, Ромочка, — посылаю в его сторону воздушный поцелуй и, сжимая в руках лифчик и босоножки, выскальзываю за дверь.
Перепрыгивая через две ступеньки, рискуя свернуть себе шею и проколоть голые пятки стеклом, бегу вниз. Лифт ждать некогда. Опасно. Почему-то я уверена: Рома не из тех, кто, пригорюнившись, поплетётся сразу в душ сбрасывать скопившееся напряжение и не попытается броситься вдогонку.
Я оказываюсь права: через два лестничных пролета слышу топот ног и приглушённый мат.
— Ленка, млин, стой! — орёт Рома.
Эйфория и адреналин кружат голову. Ускорившись на первом этаже, чуть не пропускаю поворот к массивной железной двери и несколько раз долблю по кнопке домофона.
— Открывайся, ну…
