У Зои бы появилась ещё одна любящая бабушка вместо моей несостоявшейся свекрови, которая вспоминает о ребёнке всё реже. Зачем она ей? Раньше хотя бы коляску приходила катать вокруг дома, чувствовала, наверное, что обязана делать это, после того как её сыночек нас кинул. Теперь почти не появляется. Последний раз звонила и узнавала, как дела у её внучки, месяца три назад, зато передала потом мешок игрушек через Куликова.
Марина Николаевна не спускает Зойку с рук. Тискает и обнимает её. Дочь только рада такому вниманию. Заливисто смеётся, ест черешню, перепачкав рот и платье, а потом засыпает на руках у Роминой мамы, уютно свернувшись калачиком.
Часто я испытываю огромное чувство вины перед дочерью. Потому что собираюсь уехать и строить карьеру, чтобы потом перевезти её к себе. Собираюсь оставить на долгий период свою крошку и не представляю, как проживу без её улыбок и звонкого смеха на другом конце континента. Это будет больно. Мысли об этом уже словно режут лезвием по сердцу.
Я устроилась на коленках у Ромы, потому что мест, где можно посидеть, ограниченное количество! И, положив голову ему на плечо, обнимаю за плечи. Не спускаю взгляда со своей маленькой блондинки, перепачканной черешней, как какой-то монстр из мультиков. На глаза набегают непрошеные слёзы, стараюсь незаметно сморгнуть их.
Рука Ромы греет моё бедро, а губы иногда, будто случайно, задевают висок. Я немного смущаюсь этих почти незаметных проявлений чувств, а сама жмусь к нему всё ближе. До нашей парочки никому нет никакого дела.
На дачный посёлок опускаются сумерки, в траве стрекочут не то кузнечики, не то цикады. А может, и светлячки? Или все вместе. В насекомых я разбираюсь плохо. В центре нашей небольшой компании папа установил тлеющий мангал, от которого ненавязчиво тянет дымом.
После плотного, но простого ужина из шашлыка и овощей родители подсели на уши Лексу, и бедному подростку ничего не остаётся, как с вежливой улыбкой слушать их нравоучения и истории из жизни.
Марина Николаевна ловит мой взгляд, мягко улыбается, гладит Зою по волосам и тихо говорит:
— Рома, когда был в её возрасте, чужих боялся. Смотрел исподлобья и хмурил бровки. Как маленький колючий ёжик. Никого к себе не подпускал, а если его кто-то хотел взять на руки против воли, начинал истошно вопить.
— Сейчас о нём тоже нельзя сказать, что он душа компании, — произношу негромко. — Расскажите мне ещё что-нибудь из детства Ромы. Он был послушным?
— Могу рассказать, конечно. Если Ромчик не против. А то скажет, опять сдаю его с потрохами при жене, — говорит Марина Николаевна и стреляет озорным взглядом в сына.
Дроздов издает булькающий звук, похожий на возмущение, и начинает двигать коленями. Похоже, собирается сбросить меня с себя, чтобы не задавала неудобных вопросов?
— Зачем тебе эта информация, Канарейкина? — шепчет мне на ухо.
Так близко и интимно, обдавая горячим дыханием мочку и чувствительный участок шеи, которые ещё недавно покрывал поцелуями. Нахожу его ладонь и крепко сжимаю, впиваясь в неё ногтями.
— Я же должна знать, чего ожидать от наших детей, Дроздов. Если они у нас будут, — добавляю поспешно, смотря ему прямо в глаза. Рома медленно моргает, а затем отводит взгляд. Опускает руку мне на голову и укладывает обратно себе на плечо.
— Ладно, рассказывай. Только без подробностей и фоток.
— Да где я их возьму здесь? Но, когда заскочите к нам домой, обязательно тебе кое-что покажу. Где он без штанишек, одел горшок на голову вместо каски.
— Чего?
Не могу удержаться от громкого смешка. Рома страдальчески стонет, явно уже жалея, что дал добро на рассказы о его прошлом.
— В войнушку с отцом играли. Просил называть его: командир Василий! Имя Рома ему категорически не нравилось.
— Почему? — искренне удивляюсь. — Хорошее имя.
— Потому что букву «р» до шести лет не выговаривал. И был Лома, — смеётся Марина Николаевна. — Ещё фотоаппараты его всё интересовали. Лет в девять заявил нам, что обязательно станет корреспондентом. Снимал всяких букашек на плёночный «Зенит». Муж привёз его нам из Москвы. А потом мы купили ему «Кодак», мыльницу такую. Так он с ней вообще никогда не расставался. Осталась она у тебя ещё?
— Да, где-то на квартире лежит, — негромко произносит Дроздов, задумчиво вырисовывая на моём бедре узоры.
— Как антиквариат? — я опять смеюсь.
— Как память. Мне отец его подарил, незадолго до… — голос Ромы обрывается, и они с матерью быстро переглядываются.
Расслабленная и безмятежная атмосфера теперь омрачена облаком грусти. Понятно, что тема отца семейства Дроздовых для них всё ещё болезненна. Несмотря на то, что по моим подсчётам, прошло уже больше десяти лет, как его не стало. Время не лечит. Оно лишь заставляет жить дальше.
Я ласково глажу Рому по затылку и незаметно, пока его мама переключается на беседу с моими родителями, целую его в шею. Просто прижимаюсь губами в одном касании, а чуть солоноватая кожа под моими губами покрывается мурашками.
— Значит, ты всегда знал, чем будешь заниматься по жизни? С самого детства?
