Справедливости ради надо сказать, что ещё Октавиан Август озаботился снижением рождаемости и издал ряд законов, которые ущемляли в правах бездетных мужчин и женщин. В какой–то степени эта паллиативная мера повысила рождаемость. Но проблема залегала гораздо глубже, и её невозможно было решить налогом на бездетность. Истинной проблемой был распад патриархального брака и матриархальная деградация общества. Это значит, что женщины получали власть над мужчинами, а поведение и образ мышления мужчин становились похожими на женские.
Римляне постепенно становились этническим меньшинством. Да и те, кто оставался, были озабочены только собственным сиюминутным комфортом и максимальным потреблением. Они никуда не годились в качестве воинов и не имели стимула воевать. Слабовольные подкаблучники, потерявшие всё мужское.
Рим был вынужден прибегать к помощи иноземных наёмников — своих недавних врагов. Галлы и германцы, сирийцы и нумидийцы занимали видные, а потом и ведущие посты в стране. А римские женщины видели в чужеземцах мужчин, вступали с ними в брак и рожали маленьких галлов, германцев, испанцев и даков. Что было потом — все мы отлично знаем. В общих чертах, реализовался ассирийский сценарий. Кстати, ещё до первых признаков будущего падения Рима греческий историк Геродот пытался оценить судьбу Ассирии. Не помогло.
Эти два примера очень пригодятся нам в дальнейшем, а именно уже в следующей главе. Пока же на мировой арене победоносно шествуют государства, вступившие в эпоху цивилизации, основанные на патриархальной семье, регулирующие законом, религией и моралью инстинктивное поведение. Крепкие семьи составляли крепкое государство, а высокоранговые низкопримативные мужчины с сильной волей, независимым мышлением строили цивилизацию. Им в этом помогали женщины, становясь главной опорой мужу и рожая детей: наследников, будущих матерей и мужчин–пассионариев. Так продолжалось сотни лет. За это время человек из лачуг переселился во дворцы, совершил промышленную революцию и обезопасил себя от множества болезней, открыл все потаённые места земного шара, создал великую культуру. Человеку больше не нужно было выживать, борясь с природой и отнимая у неё себе скудное пропитание. Он имел воду и отопление в доме, транспорт, рынки, полные еды, книги и газеты, искусственный свет. Цивилизованный мир простирался на все континенты, кроме
Антарктиды. В это время, в самый расцвет эпохи цивилизации, произошло то, что самым прямым образом повлияло на мужчин во всём мире.
Сказ о том, как лопаты с топорами за равенство боролись
В некотором царстве, в некотором государстве жили–были топор да лопата. Жили они дружно. Топор рубил дрова, продавал и себе печь топил. Тесал брёвна, когда дом или сарай построить надо. Иногда обухом столбы вколачивал, если забор делал. Лопата копала землю, сажала картошку, лук и помидоры. Были у них детки: топорята и лопатки. Топорята с пелёнок точили лезвийце, тренировали обушок, крепили топорище — топоры учили сынишек рубить да тесать, да колы забивать. А лопатки прямили полотно и рукоятку, чтобы не гнулись, не ломались, были стройные и прочные. Их большие лопаты учили копать да сажать. Так и жили в согласии. В чужое дело никто не лез, поэтому было тихо и спокойно.
Однажды копала лопата в огороде, а мимо проходил человек. Посмотрел он на лопату, подозвал и говорит:
—Слушай, лопата. Вот смотрю я на тебя — и сердце моё кровью обливается от жалости к тебе. Пока ты тут в грязи да земле ковыряешься, с червями да навозными жуками, твой муж–то в чистоте да благости — рубит себе чистенькие берёзки, да и горя не знает! Порубит — отдохнёт, лезвие поточит. Благодать! А ты горбатишься с утра до ночи тут, кормишь всю семью!
Запали слова прохожего в сердце лопате. «И правда, — думает она. — Пока я тут в грязной земле вожусь, он там в лесочке хворосточек рубит, молодые осинки тешет. Устрою–ка я ему вечером выволочку за это!» Не ведала она, что прохожий–то был псих, шизофреник. Он недавно из психушки сбежал и скрывался.
Пришёл домой топор, а лопата и ну ему выговаривать!
— Ах ты лодырь такой–разэдакий! Повадился там в лесу филонить, пока я тут в грязи да навозе хлыстаюсь–мутыскаюсь!
Сколько ни объяснял топор, что семья его дровами живёт — ни в какую. Лопата так разошлась, что только пар не идёт.
На следующий день копает лопата, а сама на дорогу поглядывает: не идёт ли тот добрый человек. Идёт! Подходит и спрашивает:
— Ну что, лопата, опять возишься?
— Да, — говорит лопата. — Ну уж я топору вчера мозг–то отполировала! Теперь точно филонить не будет.
— Э-э, — покачал головой человек. — Мало этого. Ты сходи, собери другие лопаты да скажи, что отныне земляное рабство для лопат заканчивается. Теперь всё поровну: половину дня топоры рубят, половину — копают. И лопаты так же.
Задумалась лопата. Как же она будет рубить? Она же не топор! Тонкая, погнётся, затупится. Да и топором много не вскопаешь. Говорит она об этом прохожему. Тот рассмеялся да отвечает:
