— Я отвечаю за свои слова перед богом и властью, — сказал Епифан Окатов. — И прошу не сбивать меня с моих показаний. Я прошу вас, гражданин милиционер, спросить означенного киргиза: почему находится в побегах один из подпасков?
— Потому что он испугался, — ответил Аблай.
— Ага, испугался?! Вы слышите, гражданин милиционер. Вы понимаете, что это значит?
— Я все понял. Кончаю допрос!
— Все ясно, — сказал Епифан Окатов. — Все ясно как божий день. Покойник — случайная жертва.
Покинув совет, Епифан пошел по улице вслед за Аблаем и вполголоса сказал ему:
— Ты, варнак, подержал бы язык за зубами. Понял?
— Я все понял, — отвечал, не глядя на Епифана, Аблай. — Я все хорошо понял. Я все вижу и все знаю про вас.
— Что же ты можешь знать, выродок?
Но Аблай молчал. Епифан долго шел за Аблаем следом и наконец, остановившись среди дороги, озадаченно спросил шепотом:
— Что же ты можешь знать про нас, выродок?
Подпаска Ераллу нашли в тридцати пяти километрах от хутора, в ковыльном стогу. Он похудел, почернел и одичал. Привезенный на хутор Ералла просидел целый день на печке в избе Романа, не отвечая ни на один вопрос. Напрасно пытались с ним разговаривать Роман, Аблай, Линка и Мирон Викулыч. На все их осторожные и пытливые вопросы отвечал Ералла тупым взглядом да едва уловимым покачиванием головы. Ничего не добился от него и старый Койча, нарочно оставленный наедине с подпаском. И только когда Ераллу оставили одного, он мысленно стал разговаривать с Кенкой:
«Где же ты, мой товарищ Кенка, и что теперь сделают с нами? Зачем ты стрелял в Архипа Струкова? Как все было бы хорошо, если бы ты так не сделал. Мы поехали бы с тобой на пашню, стали боронить. Мы были бы с тобой бригадой бороноволоков, как говорил Аблай. Я подарил бы тебе седло. Хорошее седло. Оно мне досталось от отца в наследство. Мне было три года, когда умер мой старый отец. Его убил горбатый и злой бай Турсун за то, что отец загнал на байге гнедого байского иноходца… Ах, Кенка, Кенка! Зачем ты не стрелял мимо?!»
…А Кенка лежал в бреду. И в бреду он тоже часто звал приятеля Ераллу.
Вряд ли бы выжил Кенка, едва ли удалось бы поставить парнишку на ноги, не ухаживай за ним ночью и днем Арсентьевна. Отзывчивая на чужую беду, суетливая, тут она и совсем потеряла покой. Ни на минуту не отлучаясь на первых порах от страдающего паренька, Арсентьевна меняла ему повязки, поила остуженным молоком, успокаивала теплым словом. Вся ушла она в неусыпные заботы, запустив даже невеликое, но требующее хлопот хозяйство. Ни в кухне, ни в горнице не было у нее обычной чистоты и порядка. Ни до чего, кроме Кении, не доходили трудолюбивые и нетерпеливые руки Арсентьевны, решившей выходить, выручить парня из беды.
Мирон Викулыч, видя неустанную заботу старухи, убежденно говорил:
— Все образуется. Поднимется парень. Выживет.
И Кенка, чувствуя трогательное, участливое отношение к нему четы Карагановых, проникался верой в свое выздоровление. Материнская забота Арсентьевны вызывала в Кенке прилив бурной нежности к ней. Он готов был назвать Арсентьевну матерью, но стеснялся выразить словами свое чистое чувство. Чуткая, умная Арсентьевна и без Кенкиных слов знала о сыновьей его благодарности, и это было самой бесценной и дорогой наградой для нее, вообще души не чаявшей в детях, а в Кенке — в особенности.
На четвертые сутки Кенке стало легче. Он несколько раз садился на кровать, смотрел в окно. Заглянув в крошечное, обсиженное мухами зеркало, висевшее в простенке, Кенка замер: на него смотрело незнакомое, похудевшее, точно обуглившееся лицо.
Мирон Викулыч, застав Кенку на ногах, пробасил:
— Ну как — живем, говоришь, кандидат?
— Живем, дядя Мирон, — виновато ответил Кенка.
— Ну вот и слава богу, — сказал Мирон Викулыч. — Говори спасибо, что надежное средствие нашлось под руками. Квашеное молоко при ожоге — лекарство лучше некуды. Я в детстве тоже ноги ошпарил кипятком. Только этим лекарством и спасся.
Кенка, беспричинно улыбаясь, смотрел на бородатое доброе лицо Мирона Викулыча и радовался тому, что он разговаривает с ним, как со взрослым человеком. Парнишка простил ему даже самое обидное — насмешки и шутки Мирона над Кенкиным кандидатством. «Эй, ты, кандидат! — покрикивал Караганов. — Кандидат еще не настоящий комсомол».
А вечером, когда выздоравливающего пришли проведать Роман, Линка и Аблай со старым Койчей, Кенка рассказал им о той злополучной ночи, которая сделала бывшего батрачонка на голову выше и сильнее в глазах взрослых.
— Я все видел. Я видел, как он подпалил амбар. И тогда я выстрелил, — говорил Кенка. — А потом я стал тушить пожар, мне обожгло руки. Мне было больно, и я упал. Огонь стал тушить Ералла. Потом я плохо помню, что было дальше. Не помню…
Линка не сводила потемневших глаз с обожженного паренька. В ней разгоралось чувство ненависти к Никулиным, Окатовым и Куликовым. Вчера еще она с робостью прислушивалась к полным темного смысла библейским словам Епифана Окатова, сейчас он казался ей омерзительным и жалким.
