Дружно и весело работали люди на разгрузке семян. Радостный кружился около амбара Мирон Викулыч, подбадривая народ окриками:
— Поживей, ребятушки, пошевеливайся! Попроворнее, милые… А мы уж тут вас ждали-ждали, да и жданы все съели. Бог знает, что я тут о вас не перегадал, не передумал.
— Ничего, дядя Мирон, мы из любой воды сухими вылезем, — откликался Кенка.
Семена выгрузили в добротный деревянный амбар Михея Ситохина. Амбар стоял на отшибе от хутора. И Ералла с другом Кепкой вызвались нести ночной караул у амбара.
— Ну хорошо, орлы. Ежели есть охота стоять на боевом посту, доверяем вам это великое дело, — согласился на просьбу ребят Мирон Викулыч.
И вот два друга, вооруженные — один старой ржавой фузеей Мирона Викулыча, другой пастушьим посошком, — стали на пост в первую ночь.
Они стояли на ветру, нарочно распахнув вороты своих зипунишек. Оба гордились доверием, оказанным им старшими соратниками по артели.
Ребята стояли около амбара, ни слова не говоря, чутко прислушиваясь к завываниям весеннего ветра. Кенка знал по занятиям военного кружка, что разговаривать военным людям на посту строго воспрещается. Он предупредил об этом и Ераллу. И оба честно молчали.
Только изредка, напуганные мнимым приближением чьих-то шагов, они настораживались и замирали.
Кенка, грозно бася, выкрикивал:
— Стой! Кто идет? Стрелять буду!
Ералла повторял, поднимая посошок:
— Вместе стрелять будем!
Но никто не откликался на грозные крики ребят. Никого они не могли заметить в кромешной ненастной мгле непогожей весенней ночи. И стало им в конце концов скучно молчать.
Нарушив воинский устав, Кенка вполголоса обратился к приятелю:
— Эй, Ералла, ты птицу-зверя видел?
— Уй-бой! — испуганным шепотом воскликнул Ералла. — Какого такого птицу-зверя? Не видал я птицу-зверя.
— А я видел, — хвастливо сказал Кенка.
— Врешь ты все.
— Ей-богу. Вот тебе святая икона, видел.
— Где?
— В камышах. На озере Кучум-бай. Ее зовут выпь. Я у Силантия Никулина в третьем году свиней пас. Летом было дело. Жарища. Ну, пригнал я свиней купаться, а сам штаны с себя сдернул да в воду. Рожки тянуть полез Рожки знаешь?
— Рожки? Знаю.
— Ну вот. Полез я за рожками. Нырнул в воду. Зацепил один здоровенный рожок. Вытянул. Вынырнул. Перевел дух. Смотрю, а на меня из камыша глядит…
— Уй-бой? Зверь-птица глядит?
— Она.
— Большая?
— С волка.
— Уй-бой! Страшно.
— Страшно, — согласился Кенка.
Они помолчали, чутко прислушиваясь к подозрительному свисту и шороху. Это, должно быть, шумел карагач за плетнем. Ералла присел на корточки и, весь собравшись в комок, усердно тер стынущие на ветру пальцы. Да и спать, по правде говоря, ему хотелось порядком. Он на секунду прикрыл глаза и почувствовал, как тяжелы его набрякшие веки. Вешний ветер ровно и убаюкивающе гудел над крышей амбара. Хорошо бы сейчас маленько соснуть. Кенке тоже хотелось спать, но он считал себя старшим в карауле и крепился из последних сил. Он держался еще на ногах, с завистью поглядывая на присевшего на корточки друга.
— А ты, дорогой товарищ, не спи. Мы с тобой на воинском посту находимся. Это ты помни.
— Я помню. Я нарочно маленько заснул.
— Все равно и маленько нельзя, — твердо отрезал Кенка.
Ералла встрепенулся, подбодрился и снова затих. Минуту спустя, приглядевшись к другу, Кенка понял, что Ералла опять заснул. «Ну и пусть маленько подремлет. А я уж как-нибудь устою», — решил он. Но стоять одному среди этой непогожей ночи было невмоготу. Ноги одеревенели, и все Кенкино тело начинало томиться и млеть от усталости. Кенка тоже решил на минутку присесть на бревно, лежавшее возле амбара. А присев, он прижался всем телом к амбарной стене и тотчас же на секунду прикрыл глаза. Боже мой, как хорошо, оказывается, было здесь сидеть! И, поерзав на бревне, Кенка начал терять всякую власть над. своей волей и телом. Ему показалось, что он закружился на медленной ярмарочной карусели. Нет, он совсем не спал. Он ясно различал смутный скрип раскачиваемого ветром карагача и слабый дребезжащий звук оторванной ветром дощечки на крыше амбара. Он отлично понимал, что спать ему не годится, и потому, уже засыпая, напряженно прислушивался ко всем шорохам и звукам. Но вот тишина глухой волной охватила Кенку, и он, все быстрей кружась на померещившейся ему карусели, стал терять собственный вес и исчезать в воздухе.
Он не знал, долго ли продолжалось блаженное забытье, это стремительное кружение на волшебной, украшенной коврами и бубенчиками карусели. Очнувшись будто от неожиданного толчка в спину, он встрепенулся и. попытался вглядеться в кромешную мглу. Однако он ничего не увидел. Только лунный серп на секунду показался в разрыве облака и исчез. И снова гулкий ветер вольно гулял по степи да скрипел карагач за крышей амбара.
