— Берите своего дружка, и валите отсюда. Как и договаривались.
Те испуганно закивали, бросились к Бернару, пытаясь поднять.
Перевожу взгляд на пышногрудую девицу. Та всё ещё стояла на месте, бледная, с широко распахнутыми глазами.
— А ты, — говорю ей с лёгкой усмешкой, и она ловит мой взгляд. — Остаёшься со мной. На ночь.
Француженка сглотнула, но в кукольных глазах мелькнул не только страх, но и нечто ещё. Любопытство? Интерес?
— Но… но, месье… — пролепетала она.
— Без «но», ma chérie (моя дорогая), — подхожу к ней. — Уговор дороже денег. Тем более, вечер обещает быть интересным. Идём.
Беру её под локоток. Она не сопротивляется, даже подаётся навстречу. И завожу её в таверну. Что ж, голод можно сбить и иным способом. Не менее приятным к тому же…
Утро в номере «Тихой Гавани» встретило тишиной. Ну, практически. За окном чирикали какие-то особо морозоустойчивые питерские воробьи-мутанты, да из коридора доносилось шарканье — видать, кто-то из постояльцев уже выполз на свет божий.
Открываю глаза. Потолок. Деревянный, с парой трещин. На плече — тёплая, пахнущая сладковато-мускусным мадемуазель. Как её там зовут? Жизель? Николь? Впрочем, какая разница. Главное свою часть уговора она выполнила. И, надо сказать, с ответственным глубоким таким энтузиазмом. Да уж, француженки знают толк в определённых видах гимнастики. И гибкость у них акробатическая.
Она проснулась, стоило мне шевельнуться. Открыла слегка припухшие глаза, посмотрела, и на губах расцвела довольная, сытая улыбка. Прям улыбка кошки, что не просто съела сметану, а вылакала ещё и сливки.
— Bonjour, mon brave (Доброе утро, мой храбрец), — проворковала она, потягиваясь с такой грацией, что простыни зашуршали самым соблазнительным образом. — Ты был magnifique! (великолепен!)
— Ты тоже ничего, ma chérie, — усмехаюсь. — Особенно твои французские «булочки». Как с пылу, с жару. А между ними та ещё печь.
Она игриво шлёпнула меня по плечу.
— Cochon! (Поросенок!) — но в глазах плясали довольные смешинки. Видно было, что комплимент пришёлся ей по вкусу.
Но идеальному утру быстро пришёл конец. Вспомнив, видимо, о своей репутации, или о том, что пора на работу, она резво выскользнула из кровати. Нагишом прошлась к умывальнику, ничуть не стесняясь наготы. Фигурка, кстати, очень даже — пышная белокожая задница, тонкая талия. Худые руки и щиколотки. Хороша, француженка.
Пока она приводила себя в порядок, умываясь и поправляя растрепавшиеся светлые кудри, лениво наблюдаю за ней, подложив ладони под голову. Да. Ночь была насыщенной. Бурной. Громкой. Надеюсь, соседи не слишком жаловались хозяйке. И, чёрт возьми, весёлой. Давно так не отрывался. Никаких мыслей о романтике, или насущных делах. Только удовольствие.
Она оделась в помятое платье, чулки, туфли. Поправила макияж перед мутным зеркальцем. Подошла к кровати, наклонилась и осыпала меня прощальными поцелуями. И не только в губы. О, нет! Эта бестия умудрилась оставить последний глубокий французский поцелуй, поглотив мою мачту. Проказница. Вот это прощание, так прощание.
— Au revoir, mon héros (До свидания, мой герой), — шепнула она на ухо и выпрямилась. — Будешь в наших краях… в Париже. Ищи Селестину Дебюсси. Кто знает, может, повторим.
После чего послала воздушный поцелуй и выскользнула за дверь.
Провожу рукой по шее, нащупывая влажный след. Усмехаюсь. Селестина, значит. Что ж, может, и загляну как-нибудь. Хотя, вряд ли.
Пора вставать. Умыться, привести себя в порядок, спуститься вниз, позавтракать, если хозяйка не выставит за дверь после ночного «концерта» Селестины. А потом… дела. И всё же воспоминание о ночи греют душу. Французская «кухня» бывает весьма пикантной…
Интерлюдия
Ледяной вечер опустился на Петербург, укутав всё морозом. Юсуповский дворец сиял на берегу Мойки, разгоняя тьму декабря, как бриллиант среди камней. Карета за каретой подкатывали к парадному входу. Вороные лошади с белыми от дыхания ноздрями фыркали и ржали. Серебряные бубенцы на упряжах мелодично позвякивали. Всё напоминало сказку. Извозчики в ливреях распахивали двери перед гостями, помогая спуститься по выметенным ступеням. Снег, падавший с неба, мигом налипал тем на меховые воротники и шубы, стоило только покинуть карету. Но вокруг раздавался лишь довольный смех и лёгкое, доброе возмущение.
Молодая баронесса Орловых одной из первых поднялась по ступеням дворца. Следом — пожилой господин с тростью из чёрного дерева, под руку с пышной дамой. Её седые волосы, уложенные в модную прическу, украшала тиара с изумрудами.
— Ужасная погода, — проворчал шедший позади них старик в шубе, поднимаясь по ступеням.
— Зато какая атмосфера, барон! — рассмеялась его молоденькая спутница, изящно поправляя рыжие локоны, выбившиеся из-под собольей шапки.
У дверей несли дежурство гвардейцы в парадной форме — высокие, неподвижные, как вырезанные изо льда. Практики по меньшей мере ранга адепт.
Слуги в ливреях принимали тяжёлые шубы и пальто, помогали снять обувь и надеть бальные туфли, стряхивали снег с подолов платьев.
