Разлепив глаза, Данилыч долго не мог сообразить, почему его окружает такая пронизывающе-ледяная тьма. Невыносимо трещала голова, казалось, в черепную коробку запустили голодных раков, которые, тихо шурша жестким хитином и шевеля усиками, медленно пожирали его утомленный мозг, отщипывая клешнями кусочек за кусочком.
«Нина».
Мысль возникла ниоткуда, словно молния рассекла внезапно почерневшее небо. Данилыч сел, осовело таращась по сторонам.
Его сын, Леонид… Бочка…
Пожилой мужчина резко дернулся, как если бы коснулся оголенного провода.
– Нет, – пробормотал он, с трудом поднимаясь. – Нет! Это все не по-настоящему!
Теперь он вспомнил все.
Слова собственного сына, в исступлении размахивающего мертвой головой Нины, были похожи на толченое стекло, которое вместе с кипящим маслом вливали ему в уши.
Данилыч поднял вверх руку, отыскивая лампочку в потолке. Наконец его заскорузлые пальцы наткнулись на замотанный изолентой провод с патроном. От самой лампочки остались жалкие огрызки. Видать, Леонид специально разбил, чтобы оставить его в темноте…
«Никакой он мне не Леонид и не сын, – с холодной яростью подумал Данилыч. – Он Сапог. Грязный, вонючий, дырявый Сапог. И я задушу тебя своими руками, мразь».
Пошарив по карманам, в штанах он обнаружил мобильник. Фонарик на телефоне давно не работал, и Данилычу пришлось довольствоваться блеклым мерцанием экрана допотопного «Сименса».
Добравшись до ступенек, он толкнул дверь и не особенно удивился, когда она не поддалась. Снаружи тихо лязгнул замок, и Данилыч угрюмо кивнул – он и так уже понял, что заперт.
Заперт в подвале вместе с отрубленной головой.
Только чьей?!
«Нина?!»
Данилыч глубоко вздохнул, с содроганием вспоминая безумное лицо сына, держащего прямо перед ним мумифицированную голову, покачивающуюся на растрепанных волосах.
Свет был настолько скуден, что Данилычу пришлось встать на четвереньки, чтобы хоть как-то разглядеть пол. Медленно, сантиметр за сантиметром он упорно полз по подвалу, тщательно освещая каждый уголок. Глубоко в душе он отдавал себе отчет, что не хотел бы испытать вновь то потрясение, когда Сапог, словно ужасный фокусник, вытащил из бочки высохшую голову. Но и сидеть сложа руки он не желал. Он не успокоится, пока не узнает… пока не узнает, кто это.
«Вдруг это другая женщина?!»
Голова вскоре нашлась, она лежала рядом с пустой канистрой из-под автомобильного масла, словно сдувшийся мяч. Трясущимися руками Данилыч взял в руки страшную находку и уселся на промерзший бетонный пол. Поднес телефон, освещая бледно-голубоватым пятном экрана жуткое лицо, застывшее в немом вопле. Темно-серая кожа потрескалась и висела клочьями, нос отсутствовал, в щеках рваные дыры, через которые виднелись зубы. Вон справа блеснули две золотые коронки… Данилыч почувствовал, как в глотке застрял сухой комок.
«Нина?!!»
Он потрясенно вглядывался в пустые глазницы. В одной из них в клочке паутины застрял мертвый паучок.
– Нина, – хрипло прошептал Данилыч, глядя на облезлый череп, на котором еще оставались лоскутья рыжеватых волос. Он так любил, когда жена расчесывала свои волосы – шикарные густые волосы, похожие на водопад из расплавленной меди…
– А я-то думал… бросила меня… убежала, забрав деньги…
Из глаз закапали слезы, но старик не вытирал их, и едкие капли падали прямо на усохшую голову.
Так он просидел минут двадцать, пока конечности не затекли, а ягодицы не онемели от пола, источавшего могильно-жгучий холод.
С трудом передвигая ватные ноги, Данилыч заковылял к бочке.
– Я убью тебя, Сапог, – шептали его побелевшие губы. – Убью, проклятый недоносок… Не сын ты мне больше…
Вот и дождевая бочка. Высокая, потемневшая, в глубоких вмятинах, эдакий уродливый футляр, хранящий в себе страшный секрет.
Данилыч остановился возле бочки, чувствуя, что ком в глотке растет, распирая шею, грозясь вот-вот взорваться кровавыми ошметками вен и артерий.
– Я не могу, – прошелестел он.
Он хотел уйти.
Уйти и сесть возле люка, ведущего на волю, покорно ожидая, когда, наконец Сапог соизволит выпустить его наружу, но какая-то неизъяснимая сила, о существовании которой его разум даже не догадывался, отказалась повиноваться командам мозга, и он остался.
Наклонившись, он сунул руку и, нащупав что-то твердое и черствое, медленно вытащил наружу.
Ступня. Мертвые ногти почернели и отслоились, кожа усохла, затвердела и сморщилась, став похожей на пыльный чернослив.
Данилыч аккуратно положил ступню на пол и вновь склонился над бочкой. С каменным лицом он вынимал все новые и новые части разрубленного тела – лодыжку, предплечье, часть ягодиц, кисть… Неожиданно его рука извлекла дохлую крысу. Облезлый хвостик скручен спиралькой, лапки беспомощно поджаты, словно грызун отчаянно противился своей участи.
Когда рука переставала дотягиваться, Данилыч, не меняя выражения лица, опрокинул бочку, ударив ее несколько раз ногой – за зиму она прочно примерзла к полу.
