Прошло и так слишком много времени, пока ее сестра лежала в ледяном гараже.
– Сашок, не дрейфь, – с усилием проговорила Марина. – Мы еще им всем покажем… Вот только… – она зашлась в сухом, отрывистом кашле, – вот только выйдем на дорогу… и нас подберут хорошие люди…
Саша молчала.
Марина упорно шла вперед. Она неожиданно поймала себя на мысли, что к двум предыдущим «не останавливаться» и «не упасть» почему-то самопроизвольно добавилось третье «не».
Не оглядываться.
Все мосты сожжены, как говорил их покойный папа.
Она шла, качаясь от тяжести сестры, но чей-то чужой голос тихо шелестел, и этот отвратительный шелест был похож на шорох жутких пауков:
«Обернись. Обернись, и ты увидишь, как за тобой идут… Идут, чтобы вернуть вас в гараж… а заодно наказать за то, что ты сделала с их другом…»
Легкие начало покалывать, хриплое дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы Марины.
Перед глазами, расплываясь и подрагивая, мерцало темное пятно, и девочка не сразу сообразила, что это брошенная Лехой машина. Та самая, в которую они сели вчера вечером…
– Уже близко, – пробормотала Марина, крепче обхватывая тельце Саши. – Слышишь, Сашок?
Она опустила глаза, чувствуя, как ее глаза наполняются горячими слезами: лицо Саши было белее снега, а губы из лиловых стали фиолетовыми.
– Сашок, – всхлипнула она. – Сашок, это я! Это я, твоя сестра! Открой глаза, милая!
Внезапно нежные, полупрозрачные веки Саши затрепетали, словно крылья крошечной бабочки, и она подняла веки.
Изможденное, покрытое синяками и кровью бледное лицо Марины озарилось от счастья.
– Сашок! – торопливо заговорила она. – Все отлично! Только держись, ладно?
Губы младшей сестры дрогнули.
– Ма… – шепнула она. – Мама.
– Да! – едва не крикнула Марина. Она споткнулась и, потеряв равновесие, упала на колени, больно ударившись о твердую, как асфальт, льдышку. – Да, мы идем к маме! И к папе!
– Дядя Боря, – едва слышно произнесла Саша, и ее ротик раздвинулся в слабой улыбке.
– Конечно, дядя Боря, – хрипло дыша, поддержала сестру Марина. Ей удалось подняться на ноги, и она двинулась дальше. Руки онемели и тряслись от напряжения, но девочка и не думала об отдыхе.
Не останавливайся.
Не упади.
Не останавливайся.
И не оборачивайся…
Перепачканные кровью уши ослика, которого продолжала держать Саша, мягко покачивались в такт движению.
– Сашок, давай споем песню? – дрожа от холода, предложила Марина. – Давай про день рождения? У тебя ведь через два месяца день рождения, Сашок! Ты же не забыла? Мы приготовим пирог! Яблочный пирог, Сашок!
Саша безмолвствовала.
– …у меня для тебя сюрприз, – продолжала говорить Марина, со страхом понимая, что слышит свой голос словно издалека, будто принадлежавший совершенно чужому человеку. – А уж какой тебе сюрприз сделает папа! Я имею в виду дядю Борю! Уверена… что ты обрадуешься! Ты ведь хотела друга для своего Тима? Сто процентов, у тебя будет второй ослик! Сашок! Давай споем песню!
Моргая, она посмотрела на сестру.
Глаза Саши были открыты, и на них тихо опускались снежинки.
– Давай вместе, – прошептала Марина. – Прилетит вдруг волшебник…
По ее холодным щекам хлынули слезы, капая на застывшее лицо сестры.
– …в голубом… вертолете… и бесплатно… покажет кино…
Слезы душили, к горлу подступил комок, и Марина замолчала.
Кружилась голова, к глотке подступала тошнота, ее качало из стороны в сторону, словно цветок под порывом ветра, но, выжимая из себя последние остатки сил, худенькая девочка с сестрой на руках продолжала медленно двигаться вперед, к трассе.
Сапог вытер лицо, взлохматил сальные волосы, еще раз оглядев поле боя. Со стороны можно было подумать, что через эту несчастную гаражную пристройку прогнали стадо обезумевших зубров. Керосин застыл на донельзя захламленном полу, скрючившись в нелепой позе. Лицо наркомана превратилось в сплошную вдавленную рану – избивая его, Сапог в ярости обрушил на Керосина телевизор. На лбу виднелась глубокая вмятина, нос сплющен, рот напоминал рваную дыру, под головой расплывалось густое озеро крови.
«А как же письмо Керосина? Насчет убийства твоей мачехи!?» – ехидно полюбопытствовал внутренний голос, но Сапог был настолько взбешен, что полностью утратил способность здраво рассуждать.
Ковыляя и изрыгая матерные ругательства, он взобрался на второй этаж, ворвавшись в крошечную каморку.
Несколько секунд уголовник тупо разглядывал изувеченный труп Лехи, который едва ли не плавал в громадной луже крови, уже начинающей густеть и сворачиваться.
– Маленькая дрянь, – выдавил Сапог, спускаясь вниз.
Ударом ноги он распахнул дверь гаража.
С ухмылкой посмотрел на вздрагивающий замок подвала. К тому времени Данилыч сорвал голосовые связки и был способен только хрипеть, но все равно продолжал безуспешно биться в дверь.
– Я вернусь, и мы поговорим, – пообещал Сапог.
Его испепеляющий взгляд остановился на огромной стальной кувалде, и он, шаркая, направился к ней.
В дверь снова ударили.
– Угомонись, – процедил Сапог. – Я же сказал. Вернусь – поговорим.
