Потому он и решил по-человечески, не как врач, а как если бы Марина была его собственной дочерью. Пусть будет надежда. Не нужны нам эти лабораторные цифры. «Да-а, смотрю я на вас, Мариночка, не будем мы делать эти анализы. Что колоть зря, и так вас за этот год накололи так, что на всю жизнь хватит. Отдыхайте гуляйте. А весной увидимся», – и нарочно громко, так чтобы слышала Марина, проговорил, наклонившись к Павлу: «Барышня-то у нас, vinco vinetum! И, хлопнув Павла по плечу, быстрым шагом почти бегом заспешил по коридору.
Илья Моисеевич знал, что если и состоится еще одна встреча с Мариной, то она будет тягостной и недолгой. Конечно, ему хотелось бы запомнить ее вот такой, посвежевшей, домашней, отвлеченной от своей страшной болезни.
Илья Моисеевич ошибался. Встреча с Мариной произошла спустя 7 лет. Это было случайное столкновение на центральной улице Петропавловска. И конечно, Илья Моисеевич никогда не узнал бы ее сам. Марина окликнула его в толпе. Она очень спешила и приветствовала его взмахом огромного букета сирени. «Выпускной у дочки, бежим за аттестатом», – на ходу без предисловия заговорила она. Илья Моисеевич замер, приоткрыв от удивления рот. Марина смутилась: «Вы меня не узнали, наверное, я – Марина, помните, 7 лет назад лечилась у вас. Мы из Усть-Большеретска, где обсерватория», – Марина совсем растерялась. Илья Моисеевич улыбнулся: «Я помню вас Марина». Но в этот момент кто-то несильно толкнул доктора – мимо спешили, проходили люди, бойко возбужденно разговаривая, и молодой человек приподнял шляпу в знак извинения. Илья Моисеевич, это было видно сразу, ошарашен и не находил слов. Почему-то именно в этот момент Марина вспомнила толстуху в белых обтягивающих джинсах, которая приехала кадрить ее Павлика и примерять на себя весь их семейный быт. «Как же вы все не верили в мое выздоровление, все, все…». Марина на какие-то секунды загрустила и замолчала. Из мимолетного забытья ее вырвал голос Ильи Моисеевича: «Марина, надо же, вас и не узнать, вы так…», – доктор поднял руки и нарисовал в воздухе воображаемый контур женского тела с очень пышными формами. Печаль на лице Марины сменилась озорным весельем, от глаз побежали вверх задорные лучики: «Да я кормящая мама – набрала 25 кг. Сыну 9 месяцев». Девушка рядом с Мариной, крупная, кареглазая, с высоко убранными волосами уже тянула ее за руку: «Ма, пойдем, ма-аа, опаздаем…». Марина заторопилась: «Побежали мы. До свидания, Илья…Моисеевич» – уже затерялось в городском шуме. Она обернулась и, высоко подняв руку с сиренью, замахала доктору, который так и стоял среди снующих мимо него оживленных прохожих.
Марина подумала, что надо было бы сказать ему спасибо, а потом решила, что не за что – он ведь с самого начала не верил в ее выздоровление и мысленно вынес приговор почти сразу. Кому спасибо надо было говорить, так это китайцу. Да, только ему… Ну… И Лермонтову, конечно, тоже.
Самой пожилой участнице семинара было лет 65, может быть, 70. Про себя я ее называла «неудавшаяся поэтесса». Про таких моя мама со значительностью говорит: «из бывших». Очень интеллигентная, тихая. Часто улыбающаяся такой улыбкой, о которой уместно сказать «про себя» – демонстрирующей интеллектуальное превосходство над собеседником. Бесконечное цитирование Фета, Тютчева, Бальмонта – это кого узнала я, остальные поэтические строки были мне неизвестны. Опираясь на классиков, она пыталась доказать несостоятельность нынешней эпохи и деградацию поколения, следующего за ней. Было видно по ее снисходительной улыбке, что людей она делит на два лагеря: интеллигенция и нувориши. Интеллект в ее понимании находится в прямой пропорции с нищетой, а богатство – с серостью. Она смиренно несет свою нелегкую долю не признанности и неоцененности. Устроена тонко. Легко обижается. Эмоционально восприимчива. Не хватает уверенности в себе и амбициозности.
Вторая – жена нового русского. Очень богатая. Очень красивая. Очень несчастная. Страдает в совершенно чуждом ей мире.
Так и вижу ее тонкую, невероятно длинную шею, будто ее мамой была сама Нефертити, в черном декольте, с небрежно накинутым на оголенные беззащитные плечи боа. Бриллианты крупные. Но умеренно. Не кричаще. Колье и серьги. Не вульгарно, а так, строго. Со вкусом. Ну, пол-лимона гринов, не больше. Но в этом ли дело? Светский прием. Под руку ее держит мужчина ниже ее на голову точно. У него лунообразное лицо, большое, дряблое, и живые маленькие глазки-буравчики. Он успевает всех заметить, все разглядеть, всех оценить. Возможно, он банкир или нефтяник, а, скорее всего – большой чиновник, имеющий свой бизнес. Эту тусу сегодня профинансировал он. Потому и подколоть можно: «Вы, милейший, омарчиков-то поменьше, а хлебца-то побольше… Ха-ха-ха».
