О риске тоже возникал разговор, когда касалось истории спасенных раненых.
- Боже коханый, — вздыхали мои собеседницы в Саноке, — в войне на каждом шагу рисковали. После войны — тоже.
- После войны? — удивился я.
- Разумеется. В сорок седьмом году генерал Сверчевский, вице-министр национальной обороны Польши, провел в Саноке свою последнюю ночь. Наутро в Бещадах его застрелили бандеровцы.
- Если генералов подстреливают, как куропаток, каково, проше пана, простым смертным?
Относительно генерала Кароля Сверчевского, числившегося в Красной Армии Карлом Карловичем, воевавшего в Испании под звучным псевдонимом «Вальтер», сочетавшего участие в объявленных и необъявленных войнах, мне кое-что было известно. Имелись на сей счет туманно-расплывчатые планы, именуемые «творческими». Я не спешил с их осуществлением. Но и не собирался откладывать в долгий ящик. Целые дни корпел в варшавских архивах, слушал рассказы соратников Сверчевского по Испании и Польше. Иной раз наталкивался на документы, давно утратившие свою секретность, но все еще малоизвестные.
Из Директивы Гиммлера:
«Следует исключить сохранение какой бы то ни было собственной польской национальной и культурной жизни. Польских школ в будущем уже не будет. Следует запретить всякие религиозные службы на польском языке. Все не поддающиеся германизации элементы должны быть безусловно устранены. Красной питью нашей политики должно быть удержание этих слоев всеми средствами на возможно более низком культурном уровне».
С доктором Марианом Киляром (он уже профессор) мы неспешно беседуем в варшавском кафе на углу Свентокшистской и Краковского предместья. Вспоминаем Толстого и Ганди, Иоахима Лелевеля, провозгласившего «За нашу и вашу свободу!».
Нельзя вкусить сладость свободы, добившись ее ценой чьей-то несвободы.
Директивы, вроде гиммлеровской, — не главное, главное в психологии того, кто их исполняет. Будь то гауляйтер или рядовой охранник. Нацизм отравил человеческое сознание, предрасположенное к отравлению, — недостаточен иммунитет. (Профессор Киляр склонен к медицинской терминологии.) Но, по его мнению, есть лекарство. В определенных дозах спасительное. Чуть превышена доза — яд. Национальное чувство дарует человеку душевные силы, гордость, сознание достоинства. Кто-кто, а поляки испытали это на себе. Десятилетия, века унижения. Но, обретя государственную независимость, помыкали белорусами и украинцами на востоке своей страны.
Профессор не спешит со мной согласиться, но и не возражает. Сложная ситуация. Особенно для народа, не привыкшего к ней. Всякое национальное унижение опасно. Из него вырастает национальный реваншизм — предвестие фашизма. Чем сильнее, горше унижение, тем беспощаднее ответная спесь. Она извращает нормальные чувства, вытесняет их, оправдывая любую жестокость к инородцам, зверства, геноцид.
Профессор меланхолично помешивает остывший кофе. Медленно кладет на край блюдца ложечку.
Ход его мыслей мне чем-то напоминает ход мыслей другого медика — моего отца. В детские годы я не слишком прислушивался к нему: нет пророка в своем отечестве, а уж в собственной семье...
Отец, свежеиспеченный врач, в 1915 году попал в пехотный полк на турецкий фронт куда-то под Трапезунд. Столичные новости доходили сюда с длительной задержкой. За партией шахмат отец услышал: в Петербурге революция, Временное правительство. Офицеры-сослуживцы сходились в мнении, что для России это совсем не худо, кончится дурацкая война, наладится нормальная жизнь.
Для отца она, однако, началась неожиданно. Он отправился в Тифлис по своим медицинским делам, за лекарствами, перевязочными материалами. Едва на вокзале спустился с подножки вагона, на него набросилась разъяренная солдатня и, не вдаваясь в пояснения, начала избивать. Пока один из солдат не воскликнул: «Так то ж доктор!» Избиение прекратилось, заступник растолковал отцу: есть приказ, отменяющий офицерские знаки различия, хорошо еще, что у доктора на штабс-капитанском погоне эмблемка — золоченая змея вокруг чаши...
Отец рассказывал о происшествии отстраненно, не осуждая, но и не оправдывая солдат,— озверели за годы войны; на войне люди звереют.
- Но ты не знал о приказе, отменявшем погоны?
- Незнание приказа не оправдывает того, кто его нарушит. Но все- таки они поняли: на врача грешно поднимать руку...
Для него врачи — особое сословие, а медицина — сфера великой деятельности. Политические разговоры навевали на него скуку. Власть мерил одним аршином — ее решения содействуют лечению людей или нет. Потому отвергал многое из того, что делалось в 20-е — 30-е годы. Но тем этих избегал. Можно подумать, будто он пребывает вне политических страстей. Но однажды, не сдержавшись, сказал, что на Лубянке пытают.
- Тебе-то откуда известно? — недоверчиво переспросил я.
- Врачу, если он не оглох и не ослеп, известно больше, чем остальным. И уж, конечно, больше, чем соплякам: «Будь готов!» — «Всегда готов!»
