Когда в июле 1941 года я уходил в армию, отец показал мне, как останавливать кровотечение, делать нехитрые перевязки. Научил бинтовать голову; перевязка называется «шапкой Гиппократа».
- Зачем мне такая премудрость? — удивился я.
- Рядом с тобой будут люди, будут раненые. Ты обязан оказывать помощь.
Мне пригодились все эти уроки. Только отцовская мудрость начала доходить, когда его уже не стало. Он умер на исходе войны в той же московской больнице на Волоколамском шоссе, где годами стоял у операционного стола...
Одуряюще празднично жили мы в победном мае 1945 года под Прагой. Но возвращение на родину — еще больший праздник.
Только для меня и моего начальника, теперешнего редактора дивизионки Прокопа Степановича, он был омрачен уму непостижимым обвинением в потакании украинскому буржуазному национализму.
За годы войны мы поотвыкли от политических обвинений, а это звучало настолько вздорно, что и всерьез-то его не примешь. Начальник политотдела дивизии не грозил нам с Прокопом Степановичем оргвыводами, понижением в звании (бывший лейтенант уже дослужился до капитана и соответственно преисполнился самоуверенности; выше чин — выше офицерское мнение о себе), но сурово прочитал лекцию о нашей политической незрелости, идейной неустойчивости, о серьезной политической ошибке. И т. д. и т. п.
Придется объяснить, что к чему.
Местом расположения штаба, штабных подразделений определили городок Калуш. Редакция многотиражки прибыла сюда раньше, чем части, дислоцирующиеся в окрестных селах. Мы начали с того, что отправились в редакцию районной газеты устанавливать связи. Прихватили с собой фляжку с остатками трофейного спирта. Благодаря чему встреча прошла в обстановке горячего доброжелательства и готовности к прочному содружеству. В ходе встречи возникла идея (не поручусь, кто первым сказал «Э-э») совместно выпустить листовку, обращенную к солдатам и офицерам славной дивизии, с победой вернувшейся на родину.
Естественно, что приветствуют доблестное воинство калушские жители. Потому и текст на одной стороне листовки по-украински, на оборотной — по-русски. Несколько фраз — сердечные поздравления и пожелания, надежда на нерушимую дружбу между калушцами и солдатами.
Спустя много лет в папочках, где ветераны хранят особенно дорогие им документы, я видел и этот листок грубой сероватой бумаги с украинским и русским текстом.
Он-то и возмутил полковника Гусева, начальника политического отдела дивизии. Полковник отнюдь не солдафон, но сдержан, сух и аскетичен. Когда ординарец принес ему где-то раздобытый кусок хрома на сапоги, то был выгнан из хаты.
Мне это понравилось, нравилось, что он избегает ездить на машине или лошади. Предпочитает пешком.
Однажды случилось нам на марше ночью брести рядом, и не расположенный к излияниям полковник в темноте вдруг рассказал мне, какая у него прекрасная жена — честна и бескорыстна. Если бы он, подобно кое-кому, прислал ей посылку с трофейным барахлом, она бы подала на развод.
Видимо, полковник почувствовал во мне благодарного слушателя. Однако больше никогда не говорил по душам. Зато охотно давал нагоняи. Не всегда безосновательно.
Но грозный разнос за «политически вредную листовку» находился за пределами доступного нашему с Прокопом Степановичем понимания.
Попытаюсь вкратце изложить его обвинительную речь.
Глубоко неверно утверждать, будто мы освободили Прикарпатье, Станиславскую и другие заподноукраинские области. Мы освободили советскую территорию. Делить ее по национальному признаку можно только по недомыслию.
Злополучная листовка вольно или невольно заигрывала с местным населением. Заигрывать же с ним ни в коем случае не следует. Тут и без того сильны националистические пережитки, орудуют банды современных петлюровцев, убивают наших людей. Война здесь еще не кончилась, неизвестно, когда кончится, предстоят жертвы и жертвы.
Любая мягкотелость поощряет петлюровско-бандеровских разбойников. Убедительна для них только сила. (В этом месте он погрозил кулаком — то ли нам, то ли бандеровцам.)
Еще одно подтверждение политического недомыслия — перевод русского текста на украинский язык. С какой такой стати? В Советском Союзе есть один главный государственный язык. Советская Армия — армия государства, говорящего по-русски. Стоит отойти от этого принципа, и неумолимо возникнут самые нежелательные последствия.
Он, полковник Гусев, ненавидит, презирает великодержавный шовинизм. В национальных делах нужна величайшая осмотрительность. Но и принципальность нужна. Россия — историческое ядро Советского Союза, русский язык — цементирующее начало. Из этого надлежит исходить.
Полковник из командиров, до которых доводили (так это именуется) приказ № 0078/42 от 22 июня 1944 года о депортации украинцев? Исключено. Приказ был известен узкому кругу лиц. О том, почему он остался голубой мечтой авторов, сказал Н. Хрущев на XX съезде КПСС 25 февраля 1956 года: «Украинцы избежали этой участи потому, что их слишком много и некуда было выслать. А то бы и их выселили».
