Прежде всего упорство, наводящее на мысль, что офицер не желает служить в войсках, ведущих боевые действия против УПА, возможно, в душе почему-то ей сочувствует.
Упорство автора рапортов трактуется как попытка дезертирства. Молодой офицер сообразил наконец, чем занимаются здесь полки, как они сражаются не только с организованными отрядами, но и с пацанами. Офицер, видите ли, не желает иметь с этим ничего общего, хочет жить с чистыми руками.
Разве одного этого недостаточно, чтобы при подходящей ситуации дать статью, сунуть в каталажку, отправить в лагерь?
Мало того, офицер вовлек в это предприятие еще своего сослуживца и подчиненного капитана Афонина, который теперь тоже строчит рапорты.
- Подобно множеству других, вы верите в свою безупречность, незапятнанность, в чистый послужной список, в свои ранения и награды...
Такая вера, популярно втолковывал капитан, доказывает одно: люди не понимают, где живут, в каких обстоятельствах. Они верят умиротворяющей лжи: так спокойнее, удобнее. В каком-то смысле — выгоднее. Особенно до той минуты, пока не клюнет жареный петух, пока за тобой не явились трое в штатском.
Уверенность в безупречности своего «личного дела» — иллюзия. Если «органы» хорошенько покопаются, что-нибудь найдут. Не у вас лично, так у кого-то из родственников.
Или вот уже готовый компрометирующий факт: как секретарь редакции вы постоянно третесь в типографии. Там же набирают «Прикарпатскую правду». Там же печатаются бандеровские листовки. Либо вы преступно беспечны, либо в душе солидарны с авторами листовок. Может быть, вы гуманист. Или пацифист.
Бред!
Но в распоряжении капитана имелся и действительный факт. Правда, ничего криминального ни я, ни мои «сообщники», ни, как мне казалось, командование в нем не усмотрели.
Некоторое время тому назад десять — двенадцать офицеров написали письмо в Станиславский обком партии и в Военный Совет 38-й армии о помощи молдаванам. Спасаясь от голода, те бежали из родных мест, добирались до относительно сытого Прикарпатья и здесь умирали, не получив ни крова, ни работы, ни хлеба.
Мы предлагали открыть для них бесплатную столовую, добровольно уступив часть своих офицерских пайков. Мог бы чем-то помочь Военторг. Да и местные власти.
Обком не удостоил нас ответом. По поручению Военного Совета армии с нами вполне благожелательно беседовал уполномоченный на то полковник.
Капитан внес ясность: полковник был из особого отдела. О чем мы, честно говоря, не подозревали. С какой стати тут особый отдел, недавно именовавшийся СМЕРШем?
- Он всегда кстати, — уточнил капитан, — потому и называется — особым.
Пусть так. Но откуда бы полковник ни был, отнесся он к нам с пониманием.
Хорошо, дескать, что советские офицеры принимают к сердцу тяготы, временно постигшие народ братской Молдавии. Это еще раз подтверждает интернациональные традиции и высокий моральный уровень нашей армии. Но у нее — свои задачи, поставленные партией, командованием. Она не имеет ничего общего с пресловутой Армией спасения — орудием американского империализма, желающего поработить все народы.
Наше государство, лично товарищ Сталин проявляют отеческую заботу... И т. д. и т. п.
Короче говоря, не суйтесь не в свои дела. «Можете быть свободными».
При необходимости, пояснил капитан, данную историю нетрудно изобразить как шаг, достойный безусловного осуждения. Не потому только, что офицеры, не доверяя родному государству, обкому, Военному Совету, лезут со своими дурацкими предложениями. В армии коллективные письма, «коллективки» — нарушение дисциплины и уставного порядка.
Дельф все истеричнее дергался, тянул поводок. Мне немного надоели запугивания и поучения доброжелателя с четырьмя маленькими звездочками на погоне.
Разумеется, мне — да и ему — теперь нечего делать в армии. Но надо так уволиться, чтобы не дать козырей будущим преследователям.
- Вы сами уверяете: они при желании найдут, — заметил я. — Или обойдутся без козырей.
- Вот и пускай ищут. Помогать-то зачем?
Мы по-прежнему иногда встречались в офицерской столовой. Капитан передавал гостинцы для Дельфа. Никакие серьезные разговоры не велись. Тот, уличный, не вспоминался.
Месяца через полтора он совершенно невероятным образом уволился из армии.
Во время тренировки на стрельбище в присутствии командующего капитан принялся левой рукой беспомощно доставать пистолет из кобуры, висевшей, как и надлежит, справа.
Когда пришла его очередь, ТТ не выстрелил. Капитан забыл вставить обойму. Вставив, поднял пистолет на уровень левого глаза, и все пули «пошли за молоком».
Офицеры помирали от смеха, командующий исходил яростью. Топал ножкой, ругался. Велел адъютанту приготовить приказ об увольнении в запас этого «шута горохового».
Лишь я, единственный зритель, понимал смысл спектакля, разыгранного капитаном.
Накануне его отъезда мы встретились в столовой. Он буднично попрощался. Больше мы не виделись.
Я накатал еще два рапорта, Афонин — один.
Так же безуспешно, как и предыдущие.
