Спустившись этажом ниже, в редакцию областной газеты, в отдел пропаганды, я попросил какую-нибудь литературу об оуновском движении, его вождях. Мне вынули из сейфа брошюру в светло-коричневой обложке и толстую книгу об идеологическом воспитании. Книга в синем переплете, первосортная бумага, золотое тиснение.
С брошюрой еще кое-как справился. Она не шибко отличалась по фразеологии от того, что мы писали о гитлеровском вермахте. Только обвинения адресовались советским оккупантам. Мне было неприятно читать, когда такое пишется о моей армии. Об армии, которую я любил и которой привержен поныне. Про нее нельзя сказать: достойна своего начальства. Министерство, командующие и Генштаб не выбираются. Десятилетиями это была номенклатура ЦК КПСС и политбюро.
Книга с золотым тиснением патетически говорила о целях движения — национальная, государственная независимость, полная обособленность от России как извечного, исторического врага. О демократизации — менее внятно.
Я мог, впрочем, не уловить кое-какие тонкости, плохо зная язык.
Удивил упор на методику пропаганды. Что внушать молодежи, селянам, интеллигенции? Как вести работу среди бойцов и офицеров Советской Армии? Предусматривались самые разные варианты. Вплоть до отношений, какие сложились когда-то между Костей и Марией. Читая, я не мог не вспомнить Марию. Нам Червонная Армия не освободительница, стояла она на своем. Но в тот вечер не упоминала об арестах, ссылках 1939—1941 годов. Возможно, не слышала о массовых расправах с заключенными во Львове, Дрогобыче, других городах, едва началась война.
О таком расстреле во дворе Станиславской тюрьмы я узнал от генерала Н. К. Попеля — мы с ним сблизились в конце пятидесятых. Он принимался за мемуары, на меня легли обязанности литобработчика. Мы сидели в генеральской квартире Николая Кирилловича на улице Чайковского. Стол завален бумагами, фотографиями, топографическими картами. Попель откинулся в кресле и говорил, говорил. Ему хотелось выложить правду-матку о первых днях войны, но не хотелось попасть впросак.
Прежде чем оставить Станислав, где дислоцировались части 8-го мехкорпуса, в тюремный двор вогнали танк и пулеметом покосили согнанных сюда арестантов.
- Ты приказал и комкор? — накаляясь, спросил я.
Он сокрушенно покачал бритым черепом.
- Такие приказы исходят не от командира и комиссара. То печаль — забота особистов.
- Но кто командует корпусом? — допытывался я.
- Зависит — в каких вопросах. — Он пустился в пространные рассуждения, завершив их так: — Не вздумай писать про тот случай. Напечатать — не напечатают, а тебя возьмут на заметку...
Бандеровцы тщательно собирали сведения, на них строили свою пропаганду. Нынешний лидер Руха Вячеслав Чорновил, оценивая действия ОУН — УПА и сечевых стрельцов из «Галичины», напоминает о терроре в Западной Украине последних предвоенных лет, о повальных расстрелах заключенных.
УПА и эсэсовская дивизия «Галичина» попадают в общий ряд. Видимо, в этом случае различия между ними Чорновилу не слишком важны, коль и бандеровцы, и сечевые стрельцы вели строгий счет преступлениям советской власти, помнили о них. В отличие от Восточной Украины, успевшей забыть голодомор 33-го, встречавшей Советскую Армию как освободительницу.
Однако сейчас желательны уточнения. Бандеровцы воевали на два фронта — против вермахта и против советских войск. «Галичина» входила в состав вермахта и таким образом помогала ему в борьбе с УПА. Все-таки это различие — существенно. Что касается восточноукраинской забывчивости, то и здесь не совсем просто. Голодомор — сокрушительный удар Москвы в ее необъявленной войне с народом. Один из ударов, наносимых обдуманно, с далеко простирающимися целями, с постоянным стремлением отбить память. Никакой это не бред — продуманные военные действия, акция властей, сражающихся с детьми, женщинами, стариками. С потенциальным противником.
В сороковые годы сторонники Степана Бандеры старались выработать иммунитет у жителей Карпат и Прикарпатья против советской идеологии, замешанной на страхе, лжи и короткой памяти. Сейчас мне это куда понятнее, чем в те далекие Станиславские дни, когда в поисках ясности я три или четыре раза сидел в зале, где при открытых дверях судили бандеровцев. В разбирательстве участвовали и адвокаты из Киева. Держались они с профессиональной уверенностью. Чаще всего напирали на молодость подзащитных, политическую неискушенность, незначительность преступлений. (Хранение оружия, выполнение обязанностей связников, эпизодических поручений.)
Судья обычно настаивал: преступления достаточно тяжкие.
Адвокат, избегая прямого спора, утверждал, что они совершались под нажимом, под угрозой.
На том же обычно настаивали и сами подсудимые, скорее всего проинструктированные защитником.
Примерно сверстники Марии из N, разделявшие ее взгляды. Но уже загнанные в угол.
Раскаяния, заверения в отказе от «преступной деятельности» звучали не всегда искренне. Иной раз страх перед приговором ломал молодые души.
