И если бы раньше он с глубокой радостью сразу же ответил на ее порыв, то теперь, когда его любовь представлялась ему чем-то особенным, он предчувствовал, что она исчезнет, если он перейдет границу духовности в их отношениях. Он слышал, как твердо билось сердце в его груди.
Марина села на стул, и тот всхлипнул, и этот звук словно разогнал всю скопившуюся в нем красоту природы.
— Все спят, — донеслось до него сквозь удары сердца.
Марина сидела чуть подавшись вперед, он смотрел на нее широко открытыми глазами.
Ему стало стыдно от мысли, что она думала о нем, а у него не было о ней мыслей, он ни разу не подумал о ней с тех пор, как очутился в этой комнате.
Она поправила волосы, страшась самой себя, резкости своего поступка, а ее взгляд из понимающего превращался в жалобный, назад пути не было, она видела это.
И в Сергее появилась жалость к ней, словно жалости в ней к самой себе было так много, что она хлынула и перетекла к нему, он заставил себя подойти к Марине, прижать к себе ее голову. И почувствовал, что вся она горит, что любовь ее к нему могла бы сгореть в ней, навсегда, не подойди он к ней. И он услышал ее голос — тот звучал как бы в нем, а не извне:
— Сергей, пойми, я не могла не прийти… Я не заставляла себя, я не могла не прийти.
Он задохнулся ее чистыми словами, оттого что впервые услышал их и глоток воздуха давался ему с трудом и страхом, что следующего глотка не будет. Сердце стучало уже не в груди, а где-то высоко — в горле, в висках, затылке… Ее тепло проникало в его кожу. Тело ее и слова ее были одним, что бывает только в минуты наивысшей откровенности. И он устыдился себя, этой глупой — когда она пришла — способности думать о чем-то, а не ответить сразу на ее порыв.
И так пьяно стало пахнуть жасмином.
Он сам не заметил, когда пальцы его стали узнавать ее потерянное в руках тело, как онемел он от восторга перед тем простым волшебством, в котором нуждается человек на этой земле: любовью, преданностью, искренностью. Он как-то захотел выразить свой восторг перед ней, но голос не подчинялся ему…
Он проснулся от памяти сердца. Пальцы охолодились простынью — Марины рядом не было. Он по привычке потянулся к часам. Была половина шестого.
Он на минуту представил утренние лица сидящих за столом, и от мысли, что кто-нибудь может неповоротливыми словами выразить отношение к случившемуся, ему сделалось больно. Вздох замер в нем, когда он представил молчание Евгении Тимофеевны и ее хрупкость, подтверждающую, как все в этом мире непрочно, и зарыл лицо в подушку. Он потерял что-то главное в себе.
А утром пили кофе со сливками, который здесь очень любили, и эта верность семейной традиции показалась ему очень трогательной.
И он представил себя хозяином этой дачи и «Жигулей» и подумал, что вовсе не так уж плохо самим выращивать овощи и фрукты, а не выкладывать на базаре кровные рублики.
— Ну как наши молодые? — полным здоровья голосом обратился Иван Иванович к Сергею, и тому были приятны эти слова.
Он посмотрел на Марину и заметил, что сегодня она уже сидела к нему куда ближе, чем вчера.
Иван Иванович говорил, что пора красить стены, что, имея дачу, не нужно ехать в отпуск, и это вносит в семейный доход дополнительные деньги. Евгения Тимофеевна, молча слушая, подавала на стол.
Было спокойно на душе Сергея и тихо вокруг, словно природа прислушивалась к ним. И жизнь казалась Сергею легкой, счастливой… И в самом деле, думал он, должно же быть в жизни счастье — хоть у кого-то.
А приехав домой, он снова несколько дней ждал ее очередного звонка и уже не мог определить свое состояние одним словом, оно менялось в размерах, в цвете, и потому требовалось много слов, он в них блуждал, как в чаше, и ему было стыдно своей ревности. Он понимал, что достаточно одного взгляда Марины, чтобы он бросился за ней куда угодно, в голову лезли всякие небылицы, ему не хватало свежего воздуха их встреч, мысли эти сгущались, превращаясь в воображаемый телефонный звонок.
И все это ожидание складывалось в удивляющее чувство любви.
Как часто путаем мы любовь с ожиданием любви.
Через месяц Марина пригласила его на день рождения матери.
— Ничего, кроме цветов, покупать не надо.
И они поехали покупать цветы. Марина несколько минут внимательно рассматривала базарных продавцов, а он недоумевал: почему она смотрит на них, а не на цветы.
Ревность шевельнулась в нем.
— Этот самый тихий, — сказала Марина, поворачиваясь к нему и кивая куда-то влево, на угрюмого человека, улыбкой предлагая Сергею пойти за ней, двинулась вперед деловым шагом.
Он не обратил внимания на смысл ее слов, обрадованный, что ревность его не обоснована.
— Знаешь, — услышал он, когда они подходили к ее дому и он нес большой букет, так ловко и дешево выторгованный Мариной. — Многие женщины смотрели на тебя. — Он впервые чувствовал уважение к себе и понял, что уважением этим обязан Марине. — Милый, — доверчиво проговорила она, — мы с тобой так часто видимся, что дома меня стали называть квартиранткой. И все из-за тебя, — радостно сообщила она и еще крепче взяла его под локоть.
