Необратимость полностью

Моя грудь тяжело вздымается при каждом вдохе, тело вялое и усталое. За последние тридцать шесть часов я съела только кусок хлеба, да и тот вместе с грязью и мышином пометом.

Замерев на полу, я впиваюсь пальцами в блестящую плитку, благодарная за то, что не вижу своего отражения.

Я уверена, что мои голубые глаза потускнели до серого цвета.

Цвет лица стал пепельным.

Волосы ломкие. Лицо изможденное.

— Ты там цела?

Я замираю.

Медленно поднимаю подбородок и смотрю вверх.

В горле образуется жгучий комок. Это больше, чем муки жажды, больше, чем гематомы дневной давности от моих душераздирающих криков. Я смотрю на белую стену рядом со мной, моего главного врага, желая лишь разбить ее на куски, превратить в руины и сжечь дотла.

Эта проклятая стена.

Она отделяет меня от всех остальных мужчин и женщин, прошедших через это место. Моих спутников в смерти. В трагическом переходе.

Друзей.

А сейчас она отделяет меня от него — мужчины, которого я хочу задушить.

Ураган гнева проносится сквозь меня, я вскакиваю на ноги, бросаюсь к разделяющей нас стене и бью по ней кулаком.

— Да пошел ты!

— Я приму это как «да».

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Мои глаза пылают огнем, язык извергает ярость. Я расхаживаю взад-вперед, руки сжаты в кулаки, кровь бурлит, сердце колотится от негодования. — Ты сказал ему забрать меня. Что это, черт возьми, не имеет значения.

Его цепь звенит, скользя по гладкой плитке, как будто он идет к стене.

— Я знал, что он не причинит тебе вреда. Ты слишком важна. Драгоценный товар.

— А ты — мудак.

— Это не откровение.

— Не могу поверить, что ты так легкомысленно отнесся к моей жизни, — бурчу я в ответ, на глаза наворачиваются обжигающие слезы. Я все еще расхаживаю по комнате, вибрируя от остатков страха. Моя рука снова бьет по стене, потому что лучше я буду испытывать эту ярость, чем облако поражения, обрушившееся на меня. — Он мог убить меня.

— Мог, но не стал бы. — Он делает паузу. — И не убил.

— Это к делу не относится.

Я слышу, как его руки упираются в стену в нескольких дюймах от моего лица, заставляя меня вздрогнуть.

— Тогда в чем же дело? — Его голос звучит как никогда близко. Как будто это осязаемая вещь, которую я могу протянуть руку и потрогать. — Ты злишься, потому что я не снес стену голыми руками? Не продолжил обзывать его? Угрожать его жизни, когда я, как животное, прикован к этой чертовой цепи?

Мои губы жалобно дрожат, моя борьба иссякает. Я смахиваю с глаз пряди немытых волос и моргая, смотрю на стену, пока моя ярость не угасает.

Он прав. Я действую на эмоциях, и это станет моей гибелью. Эмоции — это чувства. А в этой мрачной дыре чувства — не что иное, как гильотина, приближающаяся к моей шее.

Судорожный выдох срывается с моих губ облаком смирения.

Ник не может мне помочь, только я сама могу себе помочь.

Ник.

Сглотнув, я опускаю взгляд на испачканные пальцы ног, а затем снова поднимаю глаза.

— Почему он назвал тебя Айзеком?

Молчание.

Я так и знала.

Подойдя ближе к стене, я заставляю свой голос звучать мягче.

— Айзек.

Опять тишина.

— Это ведь твое имя, не так ли? Твое настоящее имя?

— Неважно. — В его словах слышится скрежет, словно камни трутся между зубами.

— Имеет значение.

— Почему?

Я прижимаю ладонь к поверхности, к тому месту, где вибрирует его голос. Мой лоб опускается следом, и я глубоко вздыхаю, позволяя своему неуместному напряжению раствориться.

— Наши имена — это все, что у нас осталось.

— Такая поэтичная. Фраза прямо из исторического романа.

Он уклоняется.

— Это правда.

— Правда в том, что мне быстро все наскучивает. У меня есть разные личности на каждый день недели. Эндрю Бенсон. Маркус Мори. Лайл Дженкс. Этот четверг просто оказался днем Ника.

Мои губы кривятся.

— Лайл?

— Не стоит недооценивать Лайла. Он крутой.

— Нет.

— Ладно, может, я преступник. Давай не будем делать из мухи слона.

Честно говоря, это меня не удивило бы. Но…

— Попробуй еще раз.

Проходит несколько секунд, а затем я слышу глухой стук, говорящий о том, что он устраивается поудобнее у стены. Я тоже прижимаюсь к ней спиной, ожидая продолжения, пока тереблю грязный подол моей ночной рубашки.

— Ладно, — смягчается он, дергая свою цепь. — Некоторое время назад я занимался расследованиями. В тот день, когда я оказался здесь, у меня произошла неприятная стычка не с тем парнем. Оказалось, что он работает на этого эксцентричного, самодовольного придурка. Тот парень знал меня как Ника, так что я решил продолжить изображать его. А потом я очнулся здесь… — Замолчав, он испускает вздох разочарования. — Похоже, я не так умен, как мне казалось.

Я обдумываю его объяснение. Звучит правдоподобно, но он что-то недоговаривает.

— Звучит сомнительно.

— Да, но очнуться прикованным к полу в доме развлечений злого близнеца Алана Камминга, и слушать эротические отрывки из дрянных, устаревших порнографических книг в исполнении модели, считавшейся умершей, тоже звучит сомнительно. Но вот я здесь.

Мои губы подрагивают.

Туше.

Я прислоняюсь спиной к стене, волосы спутанным занавесом закрывают лицо.