Я вижу её несколько раз осенью – они едут куда-то на машине. Она худеет, бледнеет, плохо себя чувствует и ни с кем не разговаривает, разве что бегло здоровается. Потом я её уже не вижу да и не думаю о ней, если честно. Старший сын пошёл в школу, дом, дети, работа…
В один прекрасный день я заворачиваю на нашу улицу и вздрагиваю: на их доме висит знак «на продажу». В окнах темно, машины нет. Пытаюсь выспросить у соседей, что случилось, когда, куда делся муж. Никто ничего не знает. Все были заняты этой осенью, а они уже пару месяцев как не показываются. Кажется, она ещё не умерла, а переехала в hospice – дом для умирающих. Ей теперь нужен постоянный уход, и он переехал поближе к ней, а дом продаёт. Но это слухи.
Потом знак исчезает: дом продан.
Я стою на детской площадке в солнечный зимний день. Кибальчиши скатываются с горок и бегают по лесенкам, а мамы пытаются согреться горячим кофе и разговорами. Мой старший сын играет с каким-то мальчиком, я беседую с его мамой. Это её младший сын, «сюрприз» в довольно зрелом уже возрасте. Двое старших заканчивают школу. Спрашивает, где мы живём.
– Да на Луговой, маленькая улочка такая, вы не знаете, небось.
– Как же не знаю? Мои старшие туда в садик ходили пятнадцать лет назад. Русская женщина его держала. Лучший сад был в городе, на мой взгляд. Сколько же в ней было энергии, как она их здорово учила, как вкусно кормила! Они домой идти не хотели, все выходные понедельника ждали. Вы знаете, они до сих пор многое по-русски понимают. А с младшим ткнулась в прошлом году – нет его. Закрылся садик.
И другого такого нет.
– Да, закрылся садик…
Некрасивая она. Ни косметика не поможет, ни лучший парикмахер, ни щадящий покрой платья – ничего. Несчастливый билет в генетической лотерее: чересчур вытянутое лицо, очень длинный нос, совершенно блёклые глаза, полное отсутствие подбородка, крошечное плоское туловище на слишком большой заднице и короткие кривые ноги впридачу. Между верхней и нижней частями тела разница в три-четыре размера. Я ничего не могу с собой поделать; всё время чувствую себя неловко, как если бы разговаривала с инвалидом или нищим. Внешне это не проявляется, боже упаси. По крайней мере, мне очень хочется верить, что не проявляется – это было бы верхом невоспитанности с моей стороны. Но избавиться от мерзенького чувства жалости, от мыслишек о незаслуженной своей везучести или от нет-нет да и мелькающих в моём мозгу фразочек типа «не дай-то бог такой родиться» я ещё не научилась. Кидайте в меня камни.
Мы боимся об этом говорить. Думать – думаем, но сказать вслух страшно. Покажешься сплетницей, завистницей, просто злой дурой, в конце концов. Но как,
Деньги ни при чём, корысти никакой. Любовь. «И ведь замечательно, правда? – говорим мы себе. – Есть в мире настоящая любовь. Он принимает её такой, какая она есть, назло всем нам с нашими примитивными мыслишками и злыми языками». «Убеждай себя, убеждай, – хихикает чёртик на другом плече, – так не бывает».
– Знаешь, – говорит мой муж нашему соседу Джо, – я тоже себя отнюдь не считаю поверхностным плейбоем и на внешность не очень смотрю; у меня даже типа нет, который мне нравится, всё от человека зависит. Но какие-то вещи я себе просто представить не могу. Физически.
– Да ладно, называй вещи своими именами, – усмехается Джо. – У тебя на неё не встанет, будь она трижды ангел. У меня тоже.
– Слушай, а ты уверена, что он ей не изменяет? – шёпотом спрашивает соседка Вики соседку Марлену, которая с Самантой дружит.
– Ни малейшего представления. Так вроде работает целый день, приходит вовремя, в выходные тренирует детскую команду по софтболу и в командировки почти не ездит.
А что он там на работе во время перерыва делает, так кто его знает?
– Нет, я не хочу сказать, что он должен… в конце концов, может быть… ну, всякое бывает, ты понимаешь… да что там говорить.
