Неоконченный танец полностью

И было утро следующего дня. Квартира в доме на Поварской. Ее спальня. Берта неотрывно смотрела, как он одевается. Ее завораживала безупречность его тела, отточенность и вместе с тем плавность движений. Только ступни босых ног были у него истерзаны, словно под пыткой, принадлежали, казалось, другому человеку. «Господи, как он танцует, вообще живет с такими незаживающими ранами? Нигде сейчас не служит, значит, истязает себя добровольно». Она снова обратила взгляд на его торс. Кроме эстетического наслаждения в этом человеке ее притягивало что-то другое.

Обычно она бывала с мужчинами ради куража. Ей нравилось нравиться, чувствовать их влюбленность, желание ее тела, нравилось наблюдать, как страсть порабощает их. Тогда она сполна давала волю актерскому мастерству. Постель становилась для нее той же сценой, но здесь ОНА была полновластной хозяйкой: режиссером-постановщиком, сценографом, балетмейстером, главной исполнительницей. Когда же она просыпалась рядом с кем-нибудь из них, то бесстрастно находила в их телах и лицах недостатки, за которыми стояла внутренняя их слабость. Тогда ее посещало разочарование, они, с их слабиной, не были ей уже интересны. А сейчас, когда она смотрела на Георгия, ею владело совершенно иное чувство. Совсем иное. Он был сильнее ее. Она не смогла бы объяснить в чём, но сильнее. Она вдруг подумала, что Георгий – первый в ее взрослой жизни мужчина, с которым она целуется, закрывая глаза. Любого из прошлых своих мужчин она могла спокойно разглядывать во время поцелуя. Только тот, самый первый ее поцелуй был тоже с закрытыми глазами. Но тогда это было от юного стеснения. А с Георгием – от наслаждения и растворения в нём.

– На что ты живешь, Георгий? – спросила она.

– Веду хореографический детский кружок. – Он застегивал пуговицы на манжетах рубашки.

– Где?

– В ДК «Московский строитель».

– Это после Вагановского училища и Малого оперного?

Его лицо чуть заметно передернуло.

– В театре сейчас болото, загнивание. Я не могу без свободы самовыражения, ради нее я готов пожертвовать всем. Не нашел контакта с новым руководителем труппы. Возможно, у них что-то там срастется, но без меня. Не знаю… Вот дети в ДК, – они хорошие, просто чудесные. В них есть доверчивость, прозрачность. Если они злятся или завидуют, когда у кого-то лучше получается, совсем не умеют этого скрыть. У них все эмоции на поверхности, от них не получишь ножа в спину.

– От взрослых приходилось, значит.

Он промолчал.

– А живешь сейчас где?

– Там же, при клубе. Бакиджан, дворник-татарин – я ему иногда помогаю мести территорию, – так он отгородил мне половину своей берлоги. У него там, знаешь, забавно. Даже подобие станка получилось соорудить, тренировки необходимы ежедневно. Вообще-то у меня в Ленинграде есть комната. В Москве я та-а-ак, решил попытать счастья.

– Оставайся у меня, если хочешь. У меня много места. – Она сама удивилась своему предложению.

– Нет, что ты, – серьезно сказал он. – Я не могу быть приживалом у женщины. Я же грузин наполовину. И так чувствую себя не в своей тарелке.

– Глупости, предрассудки.

– Нет, не предрассудки. Для меня это принцип. Ладно, – он наклонился, долго поцеловал ее в губы, – увидимся в театре.

Он ушел, негромко хлопнув входной дверью. Она все еще лежала в постели, и вдруг ее охватило никогда не испытываемое ранее ощущение – щемящей тоски вперемежку со счастьем, грустью и предчувствием ускользания всего того, что с ней сейчас происходит…

В этот день, собираясь в театр, она не надела привычных каблуков. Георгий сказал, что у нее слабые голеностопные мышцы, надо поберечь связки щиколоток, до осенней премьеры лучше не рисковать. Проходя мимо гримерки Степановой, она услышала голоса:

– Возомнил из себя невесть что, а сам – истерия ходячая. Невостребованный псих, неврастеник. Подайте ему Жака Бреля! Далида ему плоха!

Берта приостановила шаг.

– Надо же такую наглость иметь, сам никто, звать никак, а всё туда же, с режиссером спорить, амбиции проявлять.

– Где только наш великий эконом Захаров отрыл этого безработного танцора! Ему, наверное, яйца мешали в Малом оперном танцевать.

Раздался общий смех.

– Нет, вы посмотрите, как прима-балерина наша разъярилась. На защиту бросается, аки тигрица!

– Да она с ним спит! Старые, видать, надоели. Вжик, вжик, вжик – уноси готовенького! Вжик, вжик, вжик – кто на новенького?!

Была вторая половина августа. В театре и в ДК «Московский строитель» шли каникулы. Он позвал ее с собой в Коктебель. Дней на семь-десять – пока не кончатся деньги. Она согласилась не раздумывая.

Старенький круглый автобус «Львiв» источал крепкий запах бензина и разогретой резины. Они проехали Насыпное, Подгорное, им открылся Карадаг с застывшим над его «Чертовым пальцем» белым облачком.

– Красота какая! – ахнула Берта. – Совсем другая.

– Чем где? – спросил Георгий.

– Чем в Абхазии. Мы с тетушкой обычно в Пицунду ездили отдыхать.