– Ну-у, не прикидывайтесь несведущим мальчиком! Подоплека лежит на ладони. Почему польский автор? Не возражаю, традиции Сопота, советско-польские контакты, но у нас и своих драматургов достаточно. Их надо ставить во главу угла. Дальше – больше, почему герой уезжает в Париж? Отчего не публикуется у себя в отчизне? Что значит – непризнанный талант? А? А я вам отвечу. Подведу, так сказать, черту. Пассажи подобного рода случаются только в одном случае: когда писатель в своих опусах негативно высказывается о социалистической Родине. Эту же вашу постановку можно расценить как прямой намек на нашего писателя-великомученика! Примерно с полгода назад и-и-именно на Западе в Париже вышел его «Архипелаг ГУЛАГ»! Правдоборец, нобелевский лауреат, итить его мать, недобитый власовец. Но к высланным предателям будет предъявлен особый счет, у нас, как показывает практика, внутренних диссидентов хватает. В Беляеве на предыдущей неделе разогнали выставку художников-авангардистов. Все газеты трубят об этом. И вы туда же, не отстали?
Побагровев вслед за убийственной бледностью, худрук машинально налил Никите Ильичу еще водки. Тот сделал резкий отрицательный жест рукой, следом все-таки опрокинул в себя рюмку, утер рот и лысину короткопалой ладонью, продолжил без закуски:
– А завершающий аккорд спектакля? Этот экзальтированный упаднический танец? Какой-то, простите меня, натуральный декаданс. Чистейшей воды происки буржуазно-западнического эротизма. Актрису, – он не удостоил Берту взглядом, – так и быть, обвинять не стану, она лишь орудие в руках режиссера и того, кто поставил этот финальный разврат! Еще под такую, с позволения сказать, музыку. У нас своих певческих голосов мало? Чем вам плохи Юрий Гуляев, Иосиф Кобзон, Лев Лещенко на худой конец, лауреат, кстати, Сопота позапрошлого года? Ведь широчайший репертуар! А? – Он обвел всех присутствующих налитым бычьим взором.
На противоположном конце стола негромко пропели два шальных тенора: «Раньше ду-умай о Родине-е, а пото-ом о-о себе-е»[8].
– Но-но, я попросил бы… – нахмурился Никита Ильич. – Кстати, постановщик танца находится среди вас?
Георгий с вызовом поднялся. Берта, опережая события, изо всех сил наступила ему под столом на ногу.
– Мм-да-а, – закатив глаза, качнул головой Никита Ильич, – по вашей провокационной внешности можно судить, вы не член партии. А? В точку? Иначе я настаивал бы на немедленном вынесении вам партийного взыскания.
– Да он вообще пришлый, не в штате театра, свободный художник, – непонятно, в защиту или в обвинение Георгия раздался одинокий голос художника по костюмам.
– Оно и заметно. – Никита Ильич демонстративно отвернулся от продолжавшего стоять Георгия и нацелился на оглушенного, раздавленного происходящим режиссера: – Но вы-то что наделали? Вы же коммунист! Хотя с вами будет отдельный разговор, не здесь и не сейчас. Руководству труппы пока ставлю на вид, но тема, учтите, не закрыта. – Он встал из-за стола, энергично застегнул плащ, надел шляпу. – Что ж, разрешите откланяться. Семья ждет, понимаете ли.
Шаги его стихли в фойе. В буфете царило убийственное молчание. Закурили даже те, кто не курил. Георгий и Берта молча поднялись, забрали подаренные ей цветы и ушли из театра.
Брели вдоль Никитского бульвара, поднялся злой ветер, пахнуло разгаром осени, и ошеломленная Берта заплакала беззвучными злыми слезами.
Он не сразу понял, что она плачет. Спросил о чем-то, когда она не ответила, заглянул ей в лицо и только тут увидел ее слезы. Переложив цветы в левую руку, обнял ее, притянул к себе.
– Что ты, Берта! Наплюй на этого доморощенного козла. Ты сегодня была прекрасна. Ты потрясающе играла. Этот вечер – лучшее из того, что я когда-нибудь пережил.
– Правда?
– Конечно правда. Зрители – судьи, а не этот полуграмотный номенклатурный хам.
– Знаешь, в первый наш день, тогда, в апреле, я не верила, что у нас что-то получится, отчаялась совершенно. А сегодня не играла – жила, летала, потом падала в пропасть, умирала. – Она на ходу смахнула слезы. – Это всё ты. Вот что ты сотворил.
– Не-ет, это твой талант, хорошая, если честно, режиссура, потом, музыка… слова, вырванные из сердца, написанные кровью, и голос Жака Бреля.
– Это так, конечно-конечно. – Она обогнала Георгия, встала перед ним, выхватила из его рук гладиолусы, астры, бросила на землю – порыв ветра мгновенно растерзал их, – взяла его за руки. – Всё равно я танцевала сегодня с тобой. С незримым тобой. Ты был моим телом, нутром, изнанкой, моими крыльями, моими оковами. Мне обидно даже не за себя, не за всех наших, а за тебя. Мало того что Захаров заплатил тебе жалкие копейки, так ты еще выслушал пошлые оскорбления министерской сволочи при всей труппе.
Он усмехнулся:
