Пока я прихожу в себя, Аид поправляет одежду и садится на корточки. Какой же у него взгляд… Мы еще не занимались сексом, а этот мужчина уже смотрит на меня так, будто хочет оставить себе. Одно только это должно вызвать желание бежать прочь, но у меня нет сил даже на беспокойство. Мы заключили сделку. Не знаю, почему я так уверена, но верю, что Аид не нарушит данное слово. Когда все закончится, он позаботится о том, чтобы я покинула Олимп невредимой.
– Не двигайся. – Он слезает с кровати и идет в ванную. Через несколько секунд возвращается с мокрым полотенцем. Я тянусь к нему, но Аид мотает головой. – Замри.
Я смотрю, как он вытирает меня полотенцем. Это должно заставить задуматься… разве нет? Не уверена, особенно сейчас, когда все еще прихожу в себя после оргазма. Аид кладет полотенце в сторону и устраивается у изголовья кровати.
– Иди сюда.
И вновь какая-то часть меня противится, подсказывает, что я должна упрямиться, но я уже придвигаюсь к Аиду и позволяю ему усадить меня себе на колени. Но промолчать не могу.
– Я не большая любительница обниматься.
– Это не ради объятий. – Он проводит ладонью по моей спине и опускает мою голову себе на плечо.
Я жду, но, похоже, он не заинтересован в продолжении разговора. У меня вырывается смешок.
– Не думай, что ты должен продолжать. Я просто посижу тут в приятном замешательстве.
– При твоей-то репутации ты весьма остра на язык. – Похоже, его совсем не раздражает это обстоятельство. Нет, если я не ошибаюсь, оно его порядком забавляет.
Вздохнув, расслабляюсь в его объятьях. Очевидно, что он не отпустит меня, пока не закончит с этим не связанным с объятьями моментом, а сидеть все это время в напряжении очень утомительно. К тому же… даже приятно так лежать. Только недолго.
– Не пойму, почему ты так удивлен. Ты же признался, что используешь свою репутацию в качестве оружия. Неужели для тебя неожиданность, что я могу поступать так же?
– Почему ты выбрала жизнерадостный образ? Все твои сестры играют совсем другие роли.
Тут я немного отодвигаюсь, чтобы бросить на него недоуменный взгляд.
– Аид… похоже, ты много о нас знаешь. Думаю, читаешь сайты со сплетнями.
Вид у него ни капли не виноватый.
– Ты удивишься, сколько из них можно почерпнуть информации, если читать между строк и обладать взглядом посвященного лица.
С этим я не могу поспорить. Мне тоже так кажется. Усмехнувшись, я снова расслабляюсь, прижимаясь к нему.
– Эвридика не играет, не совсем. Она и впрямь невинная мечтательница, потому и оказалась с этим поганым парнем.
Грудь Аида сотрясается от смеха.
– Ты не одобряешь Орфея.
– А ты бы одобрил, если бы он был в отношениях с тем, кто тебе дорог? Он слишком увлекся образом голодающего художника, особенно если учесть, что он такой же наследник трастового фонда, как и все мы. Возможно, сейчас он считает Эвридику своей музой, но что будет, когда она наскучит ему и он начнет искать вдохновения вне их отношений? – Я прекрасно знаю, что ожидает ее. Эвридика будет раздавлена. Это и впрямь может сломить ее. Мы берегли младшую сестру, насколько вообще можно уберечь человека, который в одном шаге от Тринадцати. Мысль о том, что Эвридика утратит свою невинность… причиняет боль. Я не хочу этого для нее.
– А другие твои сестры?
Я пожимаю плечами, насколько позволяет поза.
– Психея предпочитает оставаться незаметной. Она никогда не дает никому знать, что думает, и порой кажется, что за это ее любит весь Олимп. Она вроде законодательницы моды, хотя делает вид, будто это дается ей легко и совершенно никаких усилий она не прикладывает. – Но порой, когда она думает, что никто не замечает, я вижу ее пустой взгляд. Пока мать не стала Деметрой, у нее не было такого взгляда.
Я прокашливаюсь.
– Каллисто не играет. Она действительно такая свирепая, какой кажется. Она ненавидит Тринадцать, ненавидит Олимп, ненавидит всех, кроме нас. – Я множество раз задавалась вопросом, почему она не уехала. У нее уже открыт доступ к трастовому фонду, но вместо того, чтобы использовать его для побега, она будто еще глубже погрузилась в свою ненависть.
Аид неспешно накручивает прядь моих волос себе на палец.
– А ты?
– Кто-то должен поддерживать мир. – Такова была моя роль в нашей маленькой семье даже до того, как мы поднялись по социальной и политической лестнице Олимпа, а потому мне казалось естественным, что я продолжаю ее играть. Я улаживаю дела, строю планы и всех к ним приобщаю. Это не должно длиться вечно. Только до тех пор, пока я не сбегу.
Я бы никогда не подумала, что именно маска милой, послушной дочери в итоге заточит меня здесь навсегда.
Мне требуется неожиданно много решимости, чтобы покинуть кровать Персефоны, когда она засыпает. Мне приятно держать ее в объятьях. Слишком приятно. Все равно что проснуться и понять, что счастливый сон все это время был явью, а я не могу позволить себе предаваться фантазиям. Эта мысль в конечном итоге заставляет меня поцеловать ее в висок и уйти.
