Да, его часто узнавали на улице, в магазине, на стадионе, в кинотеатре. Вот мы втроем – М. А., эН Бэ Бэ и я идем по Фонтанке от Дома прессы. На углу Гороховой недавно открылся частный ресторан «На Фонтанке». Решили зайти. Стучимся. Дверь чуть приоткрывается, и кто-то из обслуги говорит, что принять нас не могут, поскольку сейчас обедает Алла Борисовна. «Какая Алла Борисовна?» – недоумеваем мы. «Пу-га-че-ва», – по слогам для доходчивости разъясняют нам, и дверь закрывается. Не солоно хлебавши, идем молча по Гороховой. «Рылом не вышли», – пытаюсь шутить. Но настроение у всех троих – «не фонтан». Пересекаем Садовую, и тут навстречу человек, слегка навеселе, во все глаза смотрит на М. А., затем останавливается и хватает его за руку: «А я знаю вас, только фамилию забыл… По телевизору видел много раз…» – «Ну что я могу поделать?» – доброжелательно говорит Дудин и пытается высвободить руку. Но гражданин вдруг радостно восклицает: «Вспомнил, вспомнил! Вы – Дудин! Точно – Дудин!» Прохожие оглядываются, улыбаются. Довольный гражданин наконец отпускает руку Дудина, желает ему здоровья. М. А. говорит ему свое знаменитое «Будь!», и мы идем дальше, к Адмиралтейству, уже изрядно проголодавшиеся и пока так и не нашедшие пристанища. Но случайная встреча развеяла неприятный осадок. М. А. шутит, шагает не торопясь, размеренно постукивая по асфальту очередной самодельной тростью из кизилового дерева.
Многие считали его своим другом, по-приятельски называли Миша, в компании рассказывали: «Идем мы как-то с Дудиным по Невскому…» или: «Вчера мы с Мишей Дудиным были на футболе». Да, он со многими был на «ты», прост и доброжелателен в общении. Но смею утверждать, что совсем не многих сам относил к своим по-настоящему близким, верным друзьям. Иногда, особенно в последние годы его жизни, мне казалось, что он очень одинок…
Я очень дорожил его дружбой, но так до конца и не смог внутренне преодолеть возрастную дистанцию, ведь он был старше меня не просто на двадцать лет, но и «на Отечественную войну», старше мудростью своей и тем, как глубоко чуждо было ему все мелкое, суетное, преходящее. А он подчеркнуто не желал замечать разницу в возрасте, старался показать мне свое искреннее душевное расположение, был предельно откровенен, советовался и ненавязчиво советовал, даже сердился подчас на меня как-то особенно, по-родственному, что ли; как и другим, любил дарить мне книги, фотографии, рисунки. Хранится у меня мастерски вырезанная им изящная трость. Среди рисунков – особенно забавный на большом листе ватмана, изображающий крылато-хвостатого, совсем не страшного дракона, в очках и с бородою – явный намек на меня. Рисунок был подарен моей жене на новый 1988 – «драконий» – год. Под рисунком успокоительное двустишие:
Умер Михаил Александрович в ночь под новый 1994 год. Дня за три до этого мы с Наташей Банк навестили его в больнице им. Ленина на Васильевском острове. Строгая женщина-доктор решительно воспротивилась пускать нас в реанимационную палату, говоря, что Дудин в очень тяжелом состоянии. Я отвел ее в сторону и вполголоса сказал, что сам я не пойду, а вот Наталью Борисовну пустить хотя бы на пару минут просто необходимо: Дудину при виде этой женщины непременно станет лучше, вы сами убедитесь в этом… Доктор коротко сказала: «Не больше двух минут. Идите», – и сама ушла в соседний кабинет. Я остановился при входе в палату, прислонился к косяку двери, пропуская Наташу, и увидел в двух шагах лежащего на спине с закрытыми глазами Дудина. Его руки лежали на груди. Наташа присела на краешек кровати и погладила их. Веки М. А. вздрогнули, глаза приоткрылись, он подтянул ко рту руки Наташи и глубоко задышал, как будто стараясь вдохнуть в себя ее живое, родное тепло. Из глаз его потекли слезы. Наташа наклонилась над ним, что-то тихо ему говорила. Я не в силах был наблюдать за этой нежной, трагической сценой и тихо вышел из палаты. Через минуты три появилась строгая доктор, и мы с Наташей направились к выходу из больницы.
Мы шли по Большому проспекту и молчали. Нам было ясно, что это конец, что мы последний раз видели живым нашего М. А. В ближайшем кафе заказал водки, чтобы проглотить острый ком безысходности. Сбиваясь, прохрипел его стихотворение «Мой друг умирает в постели…» о последних днях Володи Торопыгина. Две завершающие строки для нас именно сегодня приобретают особый смысл:
Наташа смотрит на меня большими горячими глазами и явно не слышит моих слов. Я-то знаю: для нее М. А. был больше чем друг. Ей адресованы многие лирические стихотворения Дудина.
